Чтение онлайн

Мы охотно развили бы эту блестящую теорию, но не сделаем этого по одной весьма уважительной причине. В данном сочинении ей не место. Мы рассматриваем жизнь супружеской пары в тот период, когда жена готовится принести мужа в жертву Минотавру; муж, который рискнет улечься спать вдали от жены в эту пору, сам навлечет на себя несчастье; жалеть о нем не стоит.

Итак, подведем итог.

Не все мужчины чувствуют в себе довольно сил, чтобы ночевать в отдельной спальне; напротив, всякий мужчина может с большим или меньшим успехом справиться с трудностями, какими грозит ему обыкновение спать в одной постели с женой.

Значит, нам необходимо исследовать способы преодоления этих трудностей, которые поверхностные умы могут выставить в качестве аргументов против последнего обыкновения, которое, как легко заметить, кажется нам предпочтительным.

Пусть, однако, параграф, посвященный раздельным спальням, – параграф немногословный, который многие супружеские пары дополнят самостоятельно, – послужит пьедесталом величественной фигуре Ликурга, древнего законодателя, которому греки обязаны самыми глубокими мыслями о браке[406]. Да сумеют грядущие поколения постичь смысл его системы! И если современные люди чересчур вялы для того, чтобы воплотить ее в жизнь, пусть они хотя бы напитаются могучим духом этого превосходного законодательства.

§ 3. Одна общая постель

Однажды декабрьской ночью великий Фридрих[407], взглянув на небо, усыпанное звездами, чей яркий и чистый свет предвещал суровый мороз, воскликнул: «Нынешняя погодка принесет Пруссии немало солдат!..»

Эта фраза короля указывает на главное неудобство, каким чреват обычай спать в одной постели. Наполеону и Фридриху пристало уважать женщину в зависимости от числа ее детей, но мужчина, одаренный талантом супруга, должен следовать советам Размышления XIII и видеть в зачатии ребенка не что иное, как способ обороны, которым следует распоряжаться с умом.

Чтобы прояснить смысл этого замечания, пришлось бы проникнуть в тайны, которые муза Физиологии разгадывать стыдится. Она дала себе зарок входить в супружескую спальню лишь в те часы, когда спальня эта пуста; что же до любовных забав, их вид покрывает щеки нашей недотроги краской стыда.

Поскольку муза именно в этом месте книги зарумянилась, как юная дева, и поднесла белые руки к глазам, чтобы смотреть на все, что творится кругом, только сквозь свои тонкие пальцы, она воспользуется этим припадком стыдливости и выбранит наши нравы.

В Англии супружеская спальня – место священное. Доступ туда открыт только самим супругам; говорят даже, что не одна леди стелит постель собственноручно. Отчего же должно было случиться так, что из всех заморских маний мы презрели именно ту, что исполнена прелести и тайны и могла бы прийтись по вкусу всем чувствительным душам на континенте? Женщины деликатные осуждают бесстыдство, с каким французы допускают посторонних в святилище брака. Что же до нас, если мы выступили непримиримыми противниками женщин, выставляющих напоказ свою беременность, то наше мнение на сей счет угадать нетрудно. Если мы хотим, чтобы холостяки уважали брак, женатым мужчинам следует уважать чувства мужчин неженатых и не распалять их понапрасну.

Надо признать, что мужчина, всякую ночь укладывающийся в одну постель с женой, может показаться самым дерзким фатом.

Найдется немало мужей, которые спросят, как осмеливается человек, притязающий на усовершенствование брачных установлений, предписывать супругу образ жизни, который неминуемо погубил бы любовника.

Тем не менее доктор брачных наук и художеств настаивает на своем.

Во-первых, если только муж не решится вообще никогда не ночевать дома, ничего другого ему не остается, ибо об опасностях, которыми чреваты две другие системы, мы уже предупредили. Итак, нам предстоит доказать, что описываемый способ сулит супружеской паре, подошедшей к порогу, за которым ее ждет Минотавр, больше выгод и меньше невыгод, чем два предыдущих.

Из наших замечаний касательно двух кроватей, стоящих в одном алькове, мужья могли извлечь вывод, что они, так сказать, обязаны всегда быть пылки ровно в той же степени, что и их гармонически организованные жены: между тем это совершенное равенство ощущений, как нам кажется, достигается довольно естественным образом, когда оба супруга пребывают под защитой одного и того же белого льняного покрова, а это – преимущество нешуточное.

В самом деле, если вы с женой спите рядом и ваши головы покоятся на одной подушке, вы без труда можете во всякое время выяснить, насколько сильной и пылкой страстью объята ваша благоверная.

Человек (мы имеем в виду человеческие существа обоего пола) всегда имеет при себе документ, ясно и безошибочно оповещающий о степени его чувственности. Этот таинственный гинометр – не что иное, как человеческая ладонь. Из всех наших органов рука первой выдает наши чувственные склонности. Хирология – пятый труд, сочинение которого я завещаю потомкам, теперь же коснусь лишь тех сторон этой науки, что имеют самое непосредственное отношение к предмету моего разговора[408].

Рука – главный орган осязания. Осязание же – чувство, способное с наибольшим успехом заменить все другие чувства, которые, напротив, осязание заменить не способны. Поскольку все, что человеку случалось до сего дня задумать, приводили в исполнение только человеческие руки, руку, пожалуй, можно назвать самим действием. Всю нашу силу мы вкладываем в движения рук; примечательно, что у людей могучего ума, призванных к великим свершениям, почти всегда красивые руки. Иисус Христос творил чудеса наложением рук. Рука – источник жизни, всякое ее прикосновение исполнено волшебной мощи; неудивительно, что именно руке мы обязаны половиною любовных наслаждений. Врачу она выдает все тайны нашего организма. Ни одна часть нашего тела не испускает в пространство больше нервных флюидов, или неведомой субстанции, которую, за неимением иного термина, следует называть волей. По глазам возможно угадать состояние души, рука же выдает разом и тайны тела, и тайны мысли. С годами мы научаем молчанию наши глаза и губы, брови и чело, но рука не умеет таиться и превосходит в красноречии любой другой орган человеческого тела. Изменения ее температуры столь ничтожны, что ускользают от внимания людей ненаблюдательных, но тому, кто изучил анатомию чувств и вещей, уловить эти перепады нетрудно. Рука знает тысячу разных состояний, она может быть сухой, влажной, горячей, ледяной, нежной, шершавой, жирной. Она трепещет, увлажняется, твердеет, умягчается. Наконец, она непостижимым образом становится, можно сказать, воплощением мысли. Она приводит в отчаяние скульпторов или художников, вознамерившихся передать изменчивое и таинственное переплетение ее линий. Протянуть человеку руку – значит спасти его. Рука служит залогом всех наших чувств. Испокон веков колдуньи стремились прочесть нашу судьбу по линиям руки и имели на то веские причины: ведь линии руки и в самом деле соответствуют основаниям жизни и характера человека. Если женщина говорит, что мужчина не способен ее тронуть, этот приговор обжалованию не подлежит. Наконец, недаром говорят: рука правосудия, рука Господня, а восхищаясь проворством и дерзостью, недаром толкуют о ловкости рук.

Научиться определять чувства женщины по переменам в температуре ее руки, почти всегда доступной мужнему досмотру, – дело более верное и менее неблагодарное, нежели постижение премудростей физиогномики.

Овладев этим искусством, вы обретете огромное могущество и обзаведетесь путеводной нитью, которая поможет вам разобраться в лабиринтах самых непроницаемых сердец. Вы убережете вашу совместную жизнь от множества ошибок и обогатите ее множеством сокровищ.

Пойдем дальше: неужели вы искренне полагаете, что мужчина, ежевечерне укладывающийся в одну постель с женой, обязан быть Геркулесом?.. Какой вздор! Опытный муж лучше умеет выходить из этого положения, чем умела госпожа де Ментенон заменять кушанье увлекательным рассказом![409]

Бюффон и некоторые другие физиологи утверждают, что желание истощает наши органы куда сильнее, чем самое острое наслаждение. В самом деле, разве не является желание своего рода созерцательным обладанием? Не относится ли оно к реальному действию так же, как проявления нашей умственной жизни во сне относятся к событиям нашей материальной жизни? Разве внутреннее напряжение, необходимое для этого энергического поятия вещей, не больше того напряжения, какое вызывает в нас внешний мир? Если правда, что жесты наши суть воплощение деяний, уже совершенных мысленно, трудно ли догадаться, сколько жизненных флюидов потребляют регулярно посещающие нас желания? А разве страсти, представляющие собою не что иное, как сумму желаний, не метят лица честолюбцев или игроков и не изнашивают их тела с поразительной быстротой?