Чтение онлайн

Нет, не так поступает истинный мудрец!.. Он возвращается домой с видом боязливым и робким, точно Маскариль[435], ожидающий от хозяина взбучки и ликующий, если тот выказывает ему свое расположение!..

– Да, дорогая моя, я знаю, что в мое отсутствие вы могли натворить немало бед!.. Другая на вашем месте, пожалуй, не оставила бы от дома камня на камне, а вы разбили одно-единственное стеклышко! Да благословит вас Господь за ваше милосердие. Если вы будете действовать в том же духе, то можете рассчитывать на мою признательность.

Вот что должно быть написано на вашем лице, вот о чем должны говорить ваши манеры; ни в коем случае не подавайте виду, что вас мучит один-единственный вопрос: «Не приходил ли он?..»

Переступать порог собственного дома только в самом радужном настроении – закон супружеской жизни, не терпящий исключений.

Но уметь уйти из дома ради того, чтобы вернуться и пресечь зреющий бунт; уметь вернуться вовремя!.. – вот искусство, научить которому невозможно. Здесь все зависит от чуткости и такта. Жизнь богаче любых людских выдумок. Поэтому мы ограничимся пересказом одной истории, достойной войти в анналы Телемского аббатства[436]. Огромное ее достоинство заключается в том, что она содержит описание безотказного оборонительного средства, на которое профессор лишь намекнул в одном из своих афоризмов, и показывает, как воспользоваться на практике советами данного Размышления, – а что может быть поучительнее?

Господин де Б., адъютант, временно состоявший секретарем при Луи Бонапарте, короле Голландии, коротал дни в замке Сен-Ле близ Парижа, где пребывала со всеми своими придворными дамами королева Гортензия[437]. Молодой офицер был блондин приятной наружности; держался он чопорно, казался излишне самодовольным и чересчур гордился своей принадлежностью к армии; впрочем, шутил он не без остроумия и не скупился на комплименты. Отчего его волокитство нестерпимо наскучило всем придворным дамам королевы?.. История о сем умалчивает. Быть может, дело было в том, что он воздавал одинаковые почести всем без исключения? Совершенно верно. Но поступал он так для отвода глаз. Волочась за всеми придворными дамами сразу, он обожал одну из них, графиню де ***. Дабы не выдать себя, графиня не осмеливалась вступиться за своего кавалера, и, по вполне объяснимой случайности, самые язвительные эпиграммы на его счет слетали с прелестных уст той, что лелеяла образ хорошенького офицера в своем сердце… Есть женщины, на которых мужчины, не лишенные самонадеянности, элегантно одетые и изящно обутые, производят впечатление неизгладимое. Это дамы жеманные, деликатные и утонченные. Графиня принадлежала к их числу; впрочем, жеманство ее было на удивление невинным и искренним. Она происходила из семейства Н***, где хорошие манеры передавались по наследству из поколения в поколение. Муж ее, граф де ***, сын старой герцогини де Л***, покорился новому кумиру: Наполеон недавно возвел его в графское достоинство, и он надеялся в ближайшее время получить должность посла; покамест новоиспеченный граф довольствовался камергерским ключом и, позволяя жене оставаться при дворе королевы Гортензии, следовал, скорее всего, честолюбивому расчету. «Сын мой, – сказала ему однажды мать, – ваша жена унаследовала пороки своих предков. Она влюблена в господина де Б***». – «Вы шутите, матушка: он вчера взял у меня взаймы сто наполеонов[438]». – «Если вы так же мало дорожите женой, как и состоянием, я умолкаю!» – сухо ответствовала старая дама. Будущий посол стал наблюдать за влюбленными и, играя с королевой, офицером и собственной женой на бильярде, заполучил одну из тех улик, что на первый взгляд едва заметны, но дипломату служат доказательствами неопровержимыми. «Они зашли дальше, чем думают!..» – сказал граф де *** матери. И тем причинил герцогине, женщине хитрой и умной, такую же сильную боль, какую доставило это печальное открытие ему самому. Граф любил жену, а та, если и не следовала тому, что называется принципами, все же вышла замуж слишком недавно для того, чтобы изменить супружескому долгу. Герцогиня взялась испытать невестку. Она пришла к выводу, что юная и чувствительная душа графини не безнадежна, и обещала сыну навеки погубить господина де Б*** в глазах его возлюбленной. Однажды вечером, когда с играми было покончено и дамы принялись смаковать последние сплетни, а графиня отправилась прислуживать королеве, госпожа де Л*** воспользовалась удобным случаем и поведала дамскому кружку великую тайну любви господина де Б*** к своей невестке. Сообщение это вызвало вопль негодования. Герцогиня опросила всех дам, и они единодушно постановили, что та из них, которая сумеет прогнать злосчастного офицера из замка, окажет великую услугу королеве Гортензии, давно наскучившей его обществом, а равно и всем своим подругам, по вполне понятной причине воспылавшим к нему жгучей ненавистью. Старая дама без труда заручилась согласием прекрасных заговорщиц: все они обещали ей свою помощь. Двух дней хитроумной свекрови хватило на то, чтобы сделаться наперсницей своей невестки и ее любовника. На третий день она подала юному офицеру надежду на завтрак в обществе графини. Было решено, что г-н де Б*** спозаранку отправится в Париж, а затем тайно вернется в замок. Королева со всей своей свитой намеревалась в то утро поехать в лес любоваться охотой на кабана, графиня же должна была сказаться нездоровой. Графа влюбленные могли не опасаться: король Луи отправил его в Париж. Дабы читатель оценил все коварство измышленного герцогиней плана, следует в нескольких словах объяснить, как располагались тесные покои, занимаемые в замке графиней. Покои эти находились на втором этаже, прямо над малой опочивальней королевы, в самом конце длинного коридора. Первой шла спальня, где имелось две двери: правая вела в туалетную комнату, а левая – в комнатку, где с недавних пор помещался будуар графини. Будуар этот, обитый серой тканью, отличался от всех прочих будуаров, какими могут похвастать загородные дома, лишь тем, что был совершенно пуст. Графиня не успела его меблировать. Впрочем, пол будуара был устлан ковром, а в углу стоял диванчик. Именно названные обстоятельства, на первый взгляд весьма незначительные, и подсказали герцогине коварный план, который ей удалось исполнить как нельзя лучше. К одиннадцати часам графине подали восхитительный завтрак. Офицер, впиваясь шпорами в бока своего коня, мчался из Парижа. Наконец он прибывает в замок, вверяет благородное животное попечениям слуги, перелетает через окружающую парк ограду, мчится к дому и ухитряется проникнуть в покои графини, не попавшись на глаза ни единой живой душе, не исключая и садовника. Напомню, если вы забыли, что в ту пору адъютанты носили панталоны в обтяжку и высокий острый кивер – наряд, превосходно подходящий для того, чтобы красоваться на плацу, но весьма неудобный во время свидания. Старая герцогиня построила на этом свой расчет. Завтрак прошел чудо как весело. Ни графиня, ни ее свекровь не пили вина, офицер же осушил ровно столько бокалов шампанского, сколько, если верить пословице, требуется, чтобы шутить веселее, а любить горячее. Когда завтрак подошел к концу, офицер взглянул на герцогиню; та, оставаясь верной взятой на себя роли сообщницы, воскликнула: «Кажется, к замку подъехала карета», – и вышла. Возвратилась она минуты через три. «Это граф!..» – вскричала она, заталкивая обоих влюбленных в будуар. «Не волнуйтесь!» – успокоила она молодую пару. «Да возьмите же ваш кивер…» – укоризненно прибавила она, протягивая неосторожному юноше его головной убор. Быстро отодвинув накрытый столик в туалетную комнату, она умудрилась к тому мгновению, когда на пороге появился ее сын, навести в спальне графини полный порядок. «Моя жена заболела?» – осведомился граф. «Нет, друг мой, – отвечала ему мать. – Ей было не по себе, но она скоро оправилась и теперь, верно, уже на охоте…» Однако, произнеся вслух эти слова, герцогиня кивнула сыну в сторону будуара, как бы говоря: «Они там…» – «Да вы с ума сошли, – прошептал граф, – разве можно оставлять их там наедине?..» – «Бояться нечего, – заверила сына герцогиня, – я подмешала ему в вино…» – «Что?» – «Сильнейшее слабительное». Тут в комнату входит голландский король. Он желает узнать, как исполнил граф данное ему поручение. Герцогине удается несколькими загадочными фразами, на которые женщины большие мастерицы, намекнуть его величеству, чтобы он увел графа к себе. Меж тем в будуаре графиня, с изумлением узнав донесшийся из спальни голос своего мужа, шепчет обольстителю: «Ах, сударь, видите, на что я пошла ради вас…» – «Но, дорогая Мари, моя любовь вознаградит вас за все жертвы; я останусь верен тебе до могилы». (Про себя: «О боже, какая нестерпимая боль!..») – «Ах! – вскричала молодая женщина, ломая руки и вслушиваясь в шаги мужа за дверью. – Никакая любовь не стоит таких терзаний!.. Не приближайтесь ко мне, сударь…» – «О любимая, о бесценное мое сокровище, – отвечал офицер, почтительно преклоняя колени, – я буду для тебя тем, кем ты прикажешь!.. Прикажи… и я удалюсь. Призови назад – и я возвращусь. Я буду твоим рабом… („Черт возьми, какая резь в животе!“) и твоим верным слугой… О прекрасная Мари!.. („Нет, я погиб!.. Терпеть нет мочи!..“)». Тут офицер бросился к окну, готовый отворить его и очертя голову выпрыгнуть в сад; однако под окном он увидел королеву Гортензию в окружении придворных дам. Тогда, повернувшись к графине и поднеся руку к важнейшей детали своего мундира, он в отчаянии, сдавленным голосом воскликнул: «Простите меня, сударыня, но у меня больше нет сил терпеть». – «Вы с ума сошли, сударь?..» – воскликнула молодая женщина, заметив, что муки ее поклонника вызваны не одной любовью. Офицер, плача от ярости, отступил к своему киверу, валявшемуся в углу. «Ну, графиня, – сказала королева Гортензия, входя в спальню, которую недавно покинули король с графом, – как вы себя чувствуете? Да где же она?» – «Сударыня! – взмолилась молодая женщина, устремляясь к двери будуара, – не входите сюда! Заклинаю вас именем Господним, не входите!» Тут графиня умолкла, ибо заметила за спиной королевы всю ее свиту. Она подняла глаза на Гортензию. Та, будучи не только любопытна, но и снисходительна, жестом приказала придворным дамам удалиться. В тот же день офицер отбыл в армию; он искал смерти на передовой и нашел ее. Он был храбрец, но не философ.

Говорят, один из прославленнейших наших художников, воспылавший к жене друга любовью, которая не осталась безответной, испытал все ужасы подобного свидания, подстроенного мстительным мужем; однако в этом случае, если верить слухам, постыдная напасть одолела обоих любовников и они, выказав куда больше мудрости, чем господин де Б***, не стали сводить счеты с жизнью.

Наилучший образ действий по возвращении домой зависит от множества обстоятельств. Вот например.

Лорд Кэтсби обладал поразительной силой. Однажды, объявив жене – несомненно для отвода глаз, – что едет охотиться на лис, он почти тотчас возвращается домой и направляется к изгороди, окружающей парк, ибо, по его словам, увидел там лошадь необыкновенной красоты, а лошади – его слабость. Он подходит поближе, чтобы полюбоваться лошадью, обнаруживает рядом леди Кэтсби и понимает, что если немедленно не прервет ее преступную беседу с неким джентльменом, его супружеская честь пострадает безвозвратно. Ринувшись на соперника, он хватает его за пояс и перебрасывает через изгородь. «Имейте в виду, сударь, – хладнокровно говорит он джентльмену, приземлившемуся на краю дороги, – если вам угодно о чем-либо спросить, обращаться в этом доме следует только ко мне!..» – «Быть может, милорд, вы будете так любезны, что подбросите мне и мою лошадь?..» Однако флегматичный лорд не ответил, ибо был занят беседой с женой; взяв ее под руку, он сказал с самым серьезным видом: «Отчего же, моя дорогая, вы не предупредили, что мне следует любить вас за двоих? Отныне все четные дни я буду любить вас за этого джентльмена, а все нечетные – за себя самого»[439].

В Англии эта история слывет одной из лучших историй о мужьях, вернувшихся домой в неурочный час. Нельзя не признать, что ее герой сумел на редкость удачно сочетать красноречивый поступок с красноречивой фразой.

Впрочем, цель искусства возвращаться домой, зиждущегося на политике учтивости и скрытности, которую мы рекомендовали вам в предшествующих Размышлениях, состоит лишь в подготовке почвы для брачных перипетий, к рассказу о которых мы и намерены приступить.

Размышление XXII

О перипетиях

Слово перипетия – литературный термин, обозначающий резкий переворот в развитии действия.

Устроить в разыгрываемой вами драме перипетию – дело столь же нетрудное, сколь и ненадежное. Советуя вам прибегать порой к этому средству обороны, мы не станем скрывать, что оно чревато многими опасностями.

Брачные перипетии можно сравнить с теми обострениями горячки, которые могут свести больного в могилу, а могут раз и навсегда возвратить к жизни. Так и перипетия: если она оканчивается удачно, то на долгие годы возвращает женщину в непорочное царство добродетели.

Вдобавок перипетия – последнее из средств, известных современной науке.

Варфоломеевская ночь, Сицилийская вечерня, смерть Лукреции, две высадки Наполеона во Фрежюсе суть перипетии политические[440]. Предприятия столь обширные вам недоступны, но и те неожиданные развязки, какие вы устроите на вашем супружеском театре, могут оказать воздействие ничуть не менее значительное.

Однако, поскольку искусство создавать положения и переменять течение эпизода с помощью естественных происшествий доступно лишь гению, поскольку возвращение на стезю добродетели той женщины, чья ножка уже оставила несколько следов на мягком золотом песке, усыпающем тропы порока, есть сложнейшая из всех перипетий, а гению нельзя ни научить, ни научиться, лиценциат супружеского права с прискорбием признается нынче в своей неспособности свести к жестким принципам науку переменчивую, как обстоятельства, мимолетную, как случай, неизъяснимую, как инстинкт.

Воспользовавшись выражением, которому Дидро, д’Аламбер и Вольтер, несмотря на всю его выразительность, не сумели предоставить в нашем языке права гражданства, скажем, что брачную перипетию возможно лишь чуять нюхом[441]. Поэтому мы уподобимся древнему философу, который, отчаявшись постичь, что есть движение, принялся ходить, дабы таким способом познать его неуловимые законы, и опишем вам несколько брачных перипетий.

Допустим, муж, действуя в согласии с принципами, изложенными в Размышлении о полицейском надзоре, категорически запрещает жене принимать того холостяка, который, судя по всему, грозит сделаться ее любовником; она обещает никогда больше с этим холостяком не видеться. Всякий муж может лучше нас нарисовать в своем супружеском воображении эти мелкие сцены домашнего быта, мысленно перенесясь в те дни, когда пленительные желания рождали искренние признания, а тайные пружины его политики приводили в движение некоторые весьма хитро устроенные механизмы.

Дабы сообщить повествованию большую занимательность, предположим следующее: вы – муж, читающий мою книгу, – обнаружили благодаря тщательному полицейскому надзору, что жена ваша намерена принять у себя господина А-Я в то самое время, когда вы будете наслаждаться обедом у министра, куда она же сама и выхлопотала вам приглашение.

Налицо все исходные данные, которые необходимы для одной из прекраснейших перипетий.

Вы возвращаетесь домой почти одновременно с предполагаемым прибытием господина А-Я: оставлять его наедине с вашей женой слишком надолго было бы неразумно. Но как именно вы возвращаетесь? Отнюдь не так, как рекомендует предыдущее Размышление. – Значит, вы возвращаетесь объятый гневом?.. – Ни в коем случае. Вы возвращаетесь с видом простака и ротозея, который забыл дома кошелек или записку, подготовленную для министра, носовой платок или табакерку.

Вернувшись, вы либо застигаете влюбленную пару врасплох, либо застаете жену в одиночестве, поскольку она, упрежденная горничной о вашем возвращении, успела спрятать любовника.

Рассмотрим обе эти ситуации; каждая из них любопытна по-своему.

Для начала замечу, что все мужья должны уметь навести ужас на своих жен, причем подготовку к этому семейному второму сентября[442] следует начинать заблаговременно.

Так, заметив проявление какого-нибудь из первых симптомов, муж не преминет поделиться – и желательно не единожды – своим мнением о том, как должен поступать глава семьи в критическую пору супружеской жизни.

– Если бы я застал мужчину у ног своей жены, – скажет он, – я убил бы его, даже не задумавшись.

Сами наведя разговор на нужную тему, вы выскажетесь в том смысле, что закон должен был бы предоставлять мужьям, как в Древнем Риме, право распоряжаться жизнью и смертью своих детей и, следственно, право убивать детей, прижитых не от законного супруга.

Подобная кровожадность, ровно ни к чему вас не обязывающая, внушит вашей жене благодетельный трепет; уместно также со смехом прибавить что-нибудь вроде: «Да, любовь моя, видит Бог, я вполне мог бы тебя убить; хотела бы ты пасть от моей руки?»