Чтение онлайн

А Передонову нравилось, когда мальчики плакали, — особенно, если он так сделал, что они плачут и винятся. — Ср.: «Уставы и инструкции учебных заведений советуют прибегать к наказаниям только в случаях необходимости, а детские проступки предупреждать тщательным надзором и правильно поставленной дисциплиной. (…) И все же мы, взрослые, наказываем детей, как только на них рассердимся. (…) И многие любят смотреть, как наказуемые дети плачут; иные не могут даже этого скрыть, и смеются или улыбаются на детские слезы. Приятно для них ощущение власти, еще приятнее — мучить, а лукавый рассудок легко и охотно подыщет оправдание для всякого темного дела» (Сологуб Федор. О школьных наказаниях И Образование. 1902. № 11. Отд. II. С. 69).

Вы, поляки, ведь все бунтовать собираетесь, да только напрасно. — Отклик на обсуждение в 1890-е годы русской общественностью «польского вопроса»; охранительная печать писала о крупнейших польских восстаниях (1794 год под руководством Т. Костюшко; 1830–1831 годы и 1863–1864 годы) как о противоправительственных бунтах и в целом способствовала разжиганию ксенофобии. Ср., например: «От знакомых русских я не раз уже слышал заявление, что коль скоро я — поляк нерасполяченный, то не может быть, чтобы в глубине души я не питал желания и надежды насчет восстановления совершенно обособленной Польши. (…) Взаимные же чувства обществ русского и польского были бы совсем иными, если бы „Тряпичкины-очевидцы“ (Тряпичкин — газетный репортер, адресат Хлестакова в „Ревизоре“ Гоголя. — М. П.), живописуя польскую жизнь в некоторых повременных русских изданиях тем языком нетерпимости и в том „полицейском“ стиле, (…) не вселили во многих русских совершенно ложного представления о современных поляках, а этих последних не раздражали бы своими выдумками и размышлениями. (…) Недавно было напечатано, например, что варшавские поляки украсили ниши одного из местных костелов статуями ненавистников России, в том числе Мицкевича, выдав их как католических святых. Варшавские газеты объяснили, что и костел, и статуи в нишах воздвигнуты за много лет до рождения названного поэта, который, кстати сказать, интимно дружил с многими русскими» (Багницкий Д. К вопросу о русско-польских отношениях. СПб., 1897. С. 20, 28).

А польки все неряхи. — Возможно, источником этой реплики послужила газетная публикация, на которую сослался Д. Багницкий в своей брошюре, ср.: «Другой его собрат по сему благородному ремеслу пытается уверить, что польское общество деспотически управляется женщинами, которые моются один единственный раз в жизни — именно, когда утопают (sic!)» (Багницкий Д. К вопросу о русско-польских отношениях. С. 29).

…у вас Мицкевич был. Он выше нашего Пушкина. — Вероятно, иронический отклик на полемику вокруг статьи Вл. Соловьева «Судьба Пушкина» (Вестник Европы. 1897. № 9), в которой с позиции христианской этики философ порицал Пушкина за участие в дуэли: поддавшись недостойному христианина и гения чувству мести, поэт пал его жертвой (о полемике см.: Корецкая И. В. 1) «Мир искусства» II Литературный процесс и русская журналистика конца XIX — начала XX века (1890–1904). Буржуазно-либеральные и модернистские издания. М., 1982. С. 143–145; 2) Над страницами русской поэзии и прозы начала века. М., 1995. С. 270–323). В речи о Мицкевиче Вл. Соловьев говорил, что в личности польского поэта явлена «мерка человеческого величия», подвиг Мицкевича в том, что он отказался от личного во имя общественного и религиозного дела (Мир искусства. 1899. № 5. Отд. И. С. 27–30).

…Он камер-лакеем был. — В декабре 1833 года Николай I пожаловал Пушкину придворное звание камер-юнкера, которое поэт счел «неприличным его летам» и унизительным: звание вынуждало носить мундир и бывать при дворе, что противоречило его независимой позиции. Реплика содержит отклик на обвинение Пушкина и поэтов его круга в «литературном аристократизме» (намерении писать «для немногих»), выдвинутое в 1830-е годы Ф. Булгариным и поддержанное Н. А. Полевым, вызвавшее полемику, в которой против Пушкина были использованы «третьесословные» лозунги (см.: Вацуро В. Э. «К вельможе» // Вацуро В. Э. Пушкинская пора. СПб., 2000. С.179–216). Представление о Пушкине — барине и поэте «чистого искусства» стало клише массового сознания разночинной интеллигенции («Базаровых»), отчасти благодаря статье Д. И. Писарева «Пушкин и Белинский» (1865). Об этом в год столетнего пушкинского юбилея писал Д. С. Мережковский: «Грубо-утилитарная точка зрения Писарева, в которой чувствуется смелость и раздражение дикаря перед созданьями непонятной ему культуры, теперь анахронизм: эта точка зрения заменилась более умеренной — либерально-народнической, с которой Пушкина, пожалуй, можно оправдать в недостатке политической выдержки и прямоты. Тем не менее Писарев, как привычное тяготение и склонность ума, все еще таится в бессознательной глубине многих современных критических суждений о Пушкине»; по мнению Мережковского, дух Булгарина и дух Писарева — «родственнее друг другу, чем обыкновенно думают» (Мережковский Д. С. Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы. СПб., 1899. С. 447, 449).

Босые ежеденком дома ходите… Вовсе не от бедности… это для здоровья очень полезно, закаляет здоровье и приятно летом. — «Босые ноги» — один из центральных и наиболее характерных мотивов лирики и прозы Сологуба, проходит через все его творчество, имеет автобиографический подтекст: «Из боязни наследственного заболевания мать укрепляла здоровье мальчика простыми и суровыми средствами. Отчасти поэтому, отчасти по бедности ему приходилось с ранней весны до поздней осени ходить босиком, даже в училище и в церковь.

Всякий знает, как любят героини его романов ходить босиком и сколько прелести в описаниях их легкой походки, бега и танцев. Но не всякий знает, как любил Ф(едор) К(узьмич) сам ходить босиком (…) В позднейшие годы ((19)22— (19)23), когда Ф(едор) К(узьмич) после смерти жены жил с нами на Ждановке, уже больной и усталый, он иногда уходил в ночные часы и бродил босиком по раскаленным плитам тротуара» (Черносвитова О. Н. Материалы к биографии Ф. Сологуба / Вступ. статья, публ. и коммент. М. М. Павловой II Неизданный Федор Сологуб. М.: Новое литературное обозрение, 1997. С. 231).

Этот мотив в творчестве Сологуба осмыслен в разных аспектах: как символ духовного странничества; как добродетель, которую следует прививать с детства; как залог нравственного совершенства, ср.: «И с тех пор, как босые ноги Христа попирали землю, бедность перестала быть постыдною сама по себе. Ибо плоть не может ничтоже, — и вся сила, жизнь и свет в Духе» (Сологуб Федор. О телесных наказаниях / Публ. М. Павловой // De visu. 1993. № 9 [10]. С. 52).

Сапог не накупишься. — Далее в черновом автографе и ранней редакции романа следует описание наказания Влади розгами. См. с. 429–432 наст. изд.

Ему казалось теперь опасным не бывать часто в церкви, — еще донесут, пожалуй. — Автобиографический мотив. Сологуб неоднократно жаловался В. А. Латышеву на предъявляемые к нему претензии со стороны школьной администрации в связи с якобы непосещением им церкви; например, в письме из Крестцов от 26 апреля 1885 года он, в частности, сообщал: «…мне пришлось иметь жестокую баталию с учителем-инспектором по поводу того, что, выбирая на педагогическом совете книги для награждения учеников, я не только сам указал на книги слишком светского направления, но даже высказывался против духовно-нравственных) книг. На самом-то деле, я говорил, что давать учен(икам) в награду Ев(ангелие) несоответственно, ибо сия книга должна быть у каждого ученика. На совете мне не возражали; Бальзаминов, как он выразился, только пожимал внутренне плечами. Но зато на другое утро последовала вспышка; припомнил и многое другое: и то, что я мало в церковь хожу, и что однажды допустил, что ученики прочли молитву без меня, и что вообще я иду вразрез с мнением и желанием начальства (…) Сочли нужным довести до сведения дир(ектора) народных) уч(илищ), что я в церковь редко хожу (…) Он, разговаривая со мною (…) между прочим, высказал, что в городе говорят о редком посещении мною церкви. Потому его решение было очевидно, что ему уже внушена полная уверенность в моем безбожии, так что и оправдываться было бесполезно» (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30. Л. 68).

Раздевоня (диалект.) — изнеженный мальчик (Даль. 4: 29).

…при царе Михаиле. — Великие Луки (место службы Сологуба в 1885–1889 годах и прототипическое место событий, описанных в «Мелком бесе») начали восстанавливать по указу Михаила Федоровича Романова (1596–1645; правил с 1613) в 1619 году, после захвата и разрушения города в 1580 году войсками Стефана Батория.

…учительница… в красной рубашке ходит. — Красная (кумачовая) рубашка, популярная среди русских крестьян, воспринималась Передоновым как символ опрощения, а стало быть, и как повод для доносительства. Согласно «Описанию и правилам ношения форменной одежды для гражданских чинов ведомства Министерства народного просвещения», учителя-мужчины обязаны были носить рубашки из белого полотна без полосок. Передонов распространяет это правило на женщину, притом учительницу женской начальной школы.

Еретица — здесь: борода (вероятно, непослушная, стоящая торчком); царский указ 1743 года о бритье бород раскольникам противоречил старообрядческим правилам: раскольники продолжали носить бороды, несмотря на налагаемые на них за неисполнение указа штрафы.

Пристав — становой пристав — полицейская должность, на которую избирало дворянство с последующим утверждением у губернского начальства.

Досадовал, что нет ордена. У других есть… Чины идут, этого директор не может отнять… — Возможно, автобиографический мотив: в 1888 году в период службы в Великолукском городском училище (1885–1889) Сологуб был произведен за выслугу лет в чин коллежского секретаря; в 1889 году в период службы в Вытегорской учительской семинарии (1889–1892) — в чин титулярного советника, в 1890 году — в чин коллежского асессора. Ср. его шутливое стихотворение (впервые: Федор Сологуб. Неизданное и несобранное / Под ред. Г. Пауэр // Slavistische Beitr"age. Bd. 245. Мюнхен, 1989. С. 31–32):