Чтение онлайн

– Ах, Джейн, – молвила миссис Пуллет, – твоим кроватям только на пользу пойдет, ежели будет кому на них спать. А то в этой твоей комнате, что в полоску, просто ужас как плесенью пахнет, да и зеркало ни на что не похоже стало, все пятнами пошло. Я, право же, чуть не умерла от страха, когда ты привела меня туда.

– А вот и Том! – воскликнула Люси, хлопая в ладоши. – Он на Синдбаде, как я его и просила. Я так боялась, что он не сдержит обещания.

При появлении Тома Мэгги вскочила с места, и, подбежав к нему, горячо расцеловала – они впервые виделись после того, как Том узнал, что он скоро сможет вернуться на мельницу. Взяв брата за руку, Мэгги подвела его к столу и усадила рядом. Находиться с Томом в сердечных, ничем не омраченных отношениях было постоянным ее желанием, пустившим настолько глубокие корни, что над ним уже не властны были никакие перемены. В этот вечер он улыбнулся ей доброй улыбкой и спросил: «Как тетя Мосс, Мэгзи?»

– Ну, сэр, – сказал мистер Глегг, протягивая ему руку, – ты теперь важная птица, сумел добиться больших успехов. Счастье привалило тебе гораздо раньше, чем это бывало в старину с нами, но я от всей души рад за тебя – от всей души. Готов поручиться – придет время, и мельница снова станет твоей. Ты не из тех, кто останавливается на полпути.

– Но, надо надеяться, он всегда будет помнить, что это семье своей матери он обязан всем, – сказала миссис Глегг. – Ежели бы он не имел такой родни, ему не в кого было бы пойти и он бы и по сей день мыкался. Наша семья вовек не знала никаких тяжб, банкротств, мотовства или чтобы кто-нибудь умер без завещания.

– Или чтобы кто-нибудь умер так вдруг, – вставила тетушка Пуллет. – Все всегда дожидались врача. Но Том, кажется, пошел в Додсонов – я сразу это сказала. Не знаю, что ты намерена делать, сестрица Глегг, а я намерена дать ему по скатерти всех трех больших размеров, кроме одного, и это не считая простынь. Я не говорю, что я еще собираюсь сделать, но это я сделаю, и, доведись мне завтра умереть, вам придется держать это в уме, мистер Пуллет. Вы, как всегда, запутаетесь в ключах и позабудете, что ключ на третьей полке левого шкафа позади ночных чепцов с широкими завязками – не тех, что с узенькой оборочкой, – это ключ от ящика комода в синей комнате, где лежит ключ от синей кладовой. Конечно, вы всё напутаете, а мне так и не придется это узнать. У вас удивительная память на все мои пилюли и капли, я всегда это за вами признавала, но среди ключей вы как потерянный.

Мрачная перспектива той путаницы, что последует за ее смертью, крайне взволновала миссис Пуллет.

– Вечно ты хватаешь через край, Софи. И что ты все запираешь да отпираешь! – негодующе проговорила миссис Глегг, порицая подобное безрассудство. – Ты преступила границы, положенные в нашей семье. Никто не скажет, что я не запираю замков, но я делаю это с умом, а не зря. А ежели говорить о белье, так я подыщу в подарок моему племяннику то, что пригодится в его хозяйстве: у меня сохранился холст, еще не беленый, который получше иного голландского полотна, и я надеюсь, что, когда Том ляжет на мои простыни, он будет думать о своей тетке.

Том поблагодарил миссис Глегг, но уклонился от обещания размышлять по ночам о ее добродетелях, благо тут вмешался мистер Глегг и перевел разговор на другую тему, спросив у Тома, не намеревается ли мистер Дин ставить на мельнице паровой котел.

У Люси был свой расчет, когда она просила Тома взять Синдбада. Когда пришло время ехать домой, то решено было, что верхом поедет слуга, а Том будет сопровождать мать и Люси в карете.

– Вы уж посидите одна, тетушка, – сказала наша изобретательная молодая леди. – Мне надо о многом поговорить с Томом.

В пылу нежной заботы о Мэгги Люси не могла заставить себя отложить разговор о ней с Томом, который, будучи вне себя от радости при мысли о скором осуществлении его желаний, связанных с мельницей, должен, как она полагала, стать мягким и уступчивым. Природа не снабдила ее ключом к пониманию характера Тома, и она была крайне озадачена и огорчена, заметив неприятную перемену в выражении его лица, когда поведала ему, как Филип воспользовался своим влиянием на мистера Уэйкема. Она рассчитывала, что ее сообщение, являющееся тонким дипломатическим ходом, тотчас же обратит сердце Тома к Филипу и, кроме того, покажет ему, что Уэйкем готов с должным почетом назвать Мэгги своей невесткой. Казалось, так хорошо все складывается, и остается только, чтобы добрый кузен, который всегда так ласково улыбался, глядя на кузину Люси, круто повернул вспять, сказал совершенно противоположное тому, что он утверждал раньше, и объявил, что он, со своей стороны, счастлив забыть старые обиды и Мэгги может, когда ей угодно, соединиться с Филипом; по мнению Люси, ничего не могло быть проще.

Но у людей с теми ярко выраженными положительными и отрицательными свойствами, из которых слагается суровость – сила воли, способность идти кратчайшим путем к цели, скудость воображения и интеллекта и умение обуздывать себя, наряду с потребностью обуздывать других, – у таких людей предрассудки являются естественной пищей для стремлений, не способных найти себе точку опоры в сложном, отрывочном и шатком знании, именуемом истиной. Предрассудок, переданный по наследству, впитанный с молоком матери, заимствованный из того, что говорит молва, сызмала привычный глазу, всегда найдет себе приют у подобных людей: они могут убежденно и решительно его отстаивать, с сознанием своей правоты навязывать другим и восполнять им отсутствие собственных идей; для них он одновременно и посох и дубинка. Всякий предрассудок, отвечающий этим целям, в их глазах непререкаем. Нашего честного, прямолинейного Тома Талливера следует причислить к такой категории людей. Тайное осуждение слабостей отца не помешало ему усвоить его предрассудки и его предубежденность против Уэйкема – человека не слишком твердых правил и не слишком высокой морали; к тому же в этом пункте скрестились разбитые надежды семьи и личная гордость. Предубежденность эта окрепла под влиянием множества других причин, вызвав в Томе отвращение к Филипу и к его союзу с Мэгги. Несмотря на всю власть Люси над ее решительным кузеном, она не добилась ничего, кроме холодного отказа когда-либо дать согласие на этот брак; но, разумеется, Мэгги может поступать как ей вздумается, – ведь она объявила о своем намерении быть независимой. Что же касается его, Тома, то он считает, что верность памяти отца и чувство собственного достоинства обязывают его не вступать ни в какие отношения с Уэйкемом.

Таким образом, ревностное посредничество Люси привело лишь к тому, что у Тома появились опасения, как бы противоестественное желание Мэгги снова поступить на место не сменилось – как это не раз бывало с ней – желанием не менее противоестественным, но уже совсем другого рода, а именно вступить в брак с Филипом Уэйкемом.

Меньше чем через неделю Мэгги вернулась в Сент-Огг, и внешне жизнь ее потекла почти так же, как до отъезда. Без всяких усилий с ее стороны получалось, что утро она проводила отдельно от Люси, ибо, согласно данному ею слову, должна была навещать тетушку Глегг, и вполне естественно, что в эти последние недели она гораздо больше времени уделяла матери: ведь, кроме всего прочего, необходимо было обсудить все, что было связано с хозяйством Тома. Но Люси ни под каким видом не желала допустить, чтобы кузина отсутствовала и по вечерам: Мэгги всегда должна возвращаться от тетушки Глегг до обеда. «Иначе что же останется мне?» – со слезами на глазах повторяла Люси, надувая губки, – а перед этим никто не мог устоять. И мистер Стивен Гест непонятно почему взял за обыкновение обедать у мистера Дина так часто, как только допускало приличие, хотя раньше он уклонялся от этой чести. В первые дни он каждое утро начинал с того, что твердо решал не обедать там и не появляться по вечерам до тех пор, пока не уедет Мэгги. Он даже замыслил в эту благоприятную июньскую пору отправиться путешествовать: головные боли, на которые он постоянно ссылался, объясняя ими свою рассеянность и молчаливость, являлись достаточно убедительным предлогом для этого. Но путешествие не было предпринято, и к концу четвертого дня никаких определенных решений относительно вечерних визитов не последовало. Он думал о них не иначе как о последних коротких часах, когда ему еще позволено видеть Мэгги, когда можно украсть у судьбы еще одно прикосновение, еще один взгляд. Во имя чего он должен отказываться от этого? Им нечего было скрывать: они всё знали, они признались в своей любви и отреклись друг от друга; скоро они расстанутся. Голос совести и присущее им благородство вынуждают их к этому: Мэгги, из самых глубин своей души воззвав к Стивену, убедила его; но ведь могут же они, прежде чем навсегда разойтись, через разделяющую их пропасть взглядом задержаться друг на друге – и потом отвернуться и терпеливо ждать, чтобы совсем угасло это странное сияние их глаз.

Все это время Мэгги пребывала в какой-то апатии, почти оцепенении, настолько не вяжущемся с ее обычной стремительной и порывистой оживленностью, что Люси должна была бы призадуматься, не будь она убеждена, что враждебность Тома к Филипу и перспектива томительного изгнания, на которое Мэгги сама себя обрекала, – достаточные причины для угнетенного состояния духа. Но это внешнее оцепенение скрывало борьбу чувств, такую ожесточенную, какой Мэгги не знала, не могла даже представить себе во все эти тяжелые годы: ей казалось, что зло, до поры притаившееся в ней, теперь пробудилось к жизни во всеоружии своей неодолимой силы. Были моменты, когда бессердечный эгоизм готов был завладеть ею: почему не Люси, не Филип должны страдать? Она уже страдала многие годы – и кто тогда пожертвовал чем-нибудь ради нее? А теперь, когда вся полнота существования – любовь, богатство, утонченная жизнь, беспечный досуг – все, чего она так страстно желала, стало доступным ей, – почему должна она пойти на жертву и предоставить другим то, что, быть может, им не так нужно? Но в это неистовое смятение чувств со все возрастающей силой врывались прежние, издавна знакомые ей мысли, время от времени подавляя его. Была ли эта жизнь, так манившая ее, той истинной полнотой существования, о которой она мечтала? Что останется тогда от ее воспоминаний о душевных усилиях, от сочувствия к чужой боли, воспитанного в ней годами лишений и преданной любви, от божественного предвидения чего-то, составлявшего святость жизни и более высокого, нежели личные радости? Можно ли, изранив себе ноги, насладиться прогулкой? Так как же сможет она насладиться существованием, в которое вступит, поправ верность и преданность – лучшие свойства своей души? И потом, если боль так страшна ей, как же страшна она другим! «О Боже! не дай мне причинить боль, дай мне силы ее вынести!» Как могла она пасть до того, что ей приходится бороться с искушением, от которого, ей казалось, она так же ограждена, как от преднамеренного злодейства? Когда, в какой проклятый миг впервые ощутила она в себе чувство, пришедшее в столкновение со столь присущим ей прямодушием и благодарностью, со всеми ее сердечными привязанностями, и почему тогда же не отринула его от себя с ужасом, как нечто презренное? И все же, коль скоро она не позволит победить себя этой странной, сладостной, покоряющей силе, коль скоро лишь ей одной придется страдать… та же мысль, что и у Стивена, пробудилась в ее душе: прежде чем навсегда расстаться, они вправе позволить себе мгновения безмолвного признания. И разве Стивен не страдает? Она видела это, видела его все возрастающую болезненную усталость, которая, когда он не делал над собой усилий, переходила в полное безразличие ко всему, кроме возможности смотреть, не отводя глаз, на Мэгги. Могла ли она хоть изредка не ответить на его умоляющий взгляд, повсюду следовавший за нею, словно еле слышный стон любви и боли? Все меньше и меньше способна она была противостоять ему, и вечер наконец свелся для них обоих к мгновениям ответных взглядов; Мэгги и Стивен непрестанно думали об этих мгновениях до тех пор, пока они не наступали, и тогда уже не думали ни о чем другом. Было нечто еще, доставлявшее тайную радость Стивену, – пение; таким путем он мог разговаривать с Мэгги. Вероятно, он сам не понимал, что его толкает к этому желание, идущее вразрез со всеми его решениями, – желание сохранить власть над ее душой. Чтобы понять Стивена, нам достаточно проследить за собственным поведением, и мы тогда обнаружим, что оно диктуется бессознательными побуждениями.

Филип Уэйкем был более редким гостем, но иногда и он появлялся по вечерам. Как-то в час заката, когда все четверо сидели на лужайке, Люси сказала:

– Теперь, когда пришел конец визитам Мэгги к тетушке Глегг, мы будем до самого ее отъезда каждый день кататься на лодке. Из-за этих несносных визитов Мэгги и вполовину не насладилась удовольствием, которое предпочитает всем другим. Разве я не права, Мэгги?

– Предпочитает всем другим способам передвижения, – надеюсь, вы это имели в виду? – проговорил Филип, улыбаясь откинувшейся в садовом кресле Мэгги. – Иначе она предала бы душу призраку этого лодочника, что, по преданию, появляется на Флоссе, и вечно скользила бы в его ладье.

– А вы хотите быть ее лодочником? – подхватила Люси. – Если вы согласны на эту роль, можете присоединиться к нам, мы доверим вам весла. Будь Флосс тихим озером, а не рекой, мы чувствовали бы себя вполне независимыми от мужчин – ведь Мэгги чудесно гребет. Но Флосс не озеро, и нам придется прибегнуть к услугам наших благородных рыцарей, которые – увы! – не так уж стремятся к этому.

Она с шутливым упреком кинула взгляд на Стивена, который расхаживал взад и вперед, тихо напевая фальцетом: «Как жаждет пригубить душа божественный напиток». Стивен не откликнулся на слова Люси, продолжая держаться в стороне; все последнее время он часто вел себя так в присутствии Филипа.