Чтение онлайн

– Спасибо, Сюзан, – едва слышно проговорила миссис Талливер, пожав своей пухлой рукой худую руку сестры. – Пока о желе еще не было речи. – Затем, помолчав, добавила: – А наверху у меня есть дюжина граненых вазочек… Никогда уж мне больше не класть в них желе.

При этих словах в голосе ее послышалось волнение, но стук колес отвлек ее мысли в другую сторону. Прибыли мистер и миссис Глегг и почти сразу следом за ними мистер и миссис Пуллет.

Миссис Пуллет вошла со слезами, которые считала наилучшим способом выразить без долгих разговоров свои взгляды на жизнь вообще и на данный случай в частности.

На миссис Глегг была самая растрепанная из всех ее накладок и платье, которое, судя по залежавшимся складкам, только недавно было извлечено на свет божий после погребения в сундуке: костюм, выбранный с высокоморальной целью – внушить Бесси и ее детям должное смирение.

– Миссис Глегг, не хотите ли сесть у камина? – спросил ее муж, опасаясь занять удобное место, не предложив его прежде жене.

– Вы видите, что я уже сижу, мистер Глегг, – ответила эта превосходная женщина, – можете сами поджариваться, коли вам угодно.

– Ну-с, – не вступая с нею в спор, спросил мистер Глегг, усаживаясь, – а как дела наверху, у бедняги Талливера?

– Доктор Тэрнбул считает, что ему сегодня лучше, – сказала миссис Талливер. – Он больше обращает внимания на то, что делается вокруг, и заговорил со мной, но он так и не узнал Тома… Смотрит на бедного мальчика словно на чужого, хотя и вспоминал, как Том катался на пони. Доктор говорит – у него в памяти осталось только то, что было много лет назад, и он не узнаёт Тома, потому что думает о нем как о маленьком мальчике. О боже, боже!

– Верно, это вода кинулась ему в голову, – сказала тетушка Пуллет, отходя от зеркала, перед которым с меланхолическим видом поправляла чепец. – Хорошо, если он вообще встанет с постели. Да если и встанет, то может впасть в детство, как бедняжка мистер Кар. Его три года кормили с ложечки, словно младенца. И он не мог шевельнуть ни одним пальцем. Но зато у него было кресло-каталка и человек, который его возил, а у тебя, Бесси, этого, боюсь, не будет.

– Сестра Пуллет, – грозно произнесла миссис Глегг, – ежели я не ошибаюсь, мы собрались сегодня, чтобы решить, что делать, когда такой позор пал на нашу семью, а не для разговоров о людях, которые нам сбоку припека. Мистер Кар нам не родственник и, насколько я знаю, даже не свойственник.

– Сестрица Глегг, – плачущим голосом сказала миссис Пуллет, снова натягивая перчатки и в волнении поглаживая пальцы, – если ты хочешь сказать что плохое о мистере Каре, будь добра, не говори этого при мне. Я-то знаю, каким он был, – со вздохом добавила она, – он страдал такой одышкой, что его было слышно за две комнаты.

– Софи, – с возмущением заявила миссис Глегг, – ты столько говоришь о чужих хворостях, что это становится просто неприличным. Но я опять повторяю – я приехала сюда не для того, чтобы обсуждать наших знакомых, с одышкой они или без одышки. Мы, кажется, собрались здесь для того, чтобы обсудить промеж себя, как спасти сестру и ее детей от работного дома, а ежели не так – я уезжаю. Я думаю, порознь тут ничего не сделаешь. Не ожидаете же вы, что я все взвалю на свои плечи…

– Но, Джейн, – сказала миссис Пуллет, – я не вижу, чтобы ты так уж спешила что-нибудь сделать. Насколько я знаю, после того как стало известно, что в доме судебный пристав, ты приехала сюда в первый раз, а я была здесь вчера и осмотрела все белье и посуду и сказала Бесси, что выкуплю скатерти в горошек. Большего от меня и требовать нельзя; а что до чайника, который Бесси не хочет продавать чужим людям, – каждому ясно, что мне ни к чему два серебряных чайника, тем более – у него прямой носик… А полотно в горошек я всегда любила.

– Мне бы очень хотелось, чтобы мой чайник, и сервиз, и лучшие судки для соли и перца не пошли в распродажу, – умоляюще произнесла миссис Талливер, – и щипчики для сахара – первая вещь, что я приобрела в своей жизни.

– Ну, тут уж, знаете, ничего не поделаешь, – сказал мистер Глегг. – Ежели кто из семьи захочет их купить, его воля, но все должно идти с торгов.

– И нечего ожидать, – сказал дядюшка Пуллет с необычной для него независимостью суждений, – что ваши родные станут платить больше, чем дадут другие. Все вещи могут пойти за бесценок.

– О боже, боже, – вздохнула миссис Талливер, – подумать только, что мой сервиз будет продан с молотка… А я купила его, когда вышла замуж, в точности как ты, Джейн, и ты Софи, и я знаю – он вам не нравится из-за веточек, но я так его любила, и ни одна чашечка не разбита, потому как мыла их я всегда сама, а какие на них тюльпаны и розы – просто глаз не отвести. И ты бы не хотела, Джейн, чтобы твой сервиз продали за гроши и разбили, хотя на твоем и совсем нет никакого рисунка – он белый с бороздками и стоил дешевле моего. А судочки? Сестрица Дин, неужто ты не захочешь купить судочки? Ведь ты говорила, что они хорошенькие.

– Что ж, я не прочь купить кое-что из лучших вещей, – снисходительно обронила миссис Дин, – мы можем себе позволить иметь в доме не только самое необходимое.

– Из лучших вещей! – воскликнула миссис Глегг с запальчивостью тем более сильной, что она так долго молчала. – Тут потеряешь всякое терпение, слушая, как вы толкуете о лучших вещах да о покупке того, другого и третьего вроде серебра и фарфора. Ты, видно, не понимаешь, в каких ты обстоятельствах, Бесси; тебе не о серебре и фарфоре думать, а о том, будет ли у тебя хотя бы стул, чтобы присесть, да тюфяк, чтобы лечь, да одеяло, чтобы укрыться. Ты должна помнить, что ежели они у тебя и будут, то лишь благодаря тому, что их для тебя выкупили и ты всем обязана своей родне; ведь твой муженек лежит там, наверху, без движения, и у него ни гроша за душой. Я говорю это для твоего же блага – ты должна сознавать свое положение и какой позор твой муж навлек на всю семью: ведь у тебя теперь и рубашки своей нет на теле, и не след тебе много о себе понимать.

Миссис Глегг остановилась: поучать ближних ради их блага, да еще с таким жаром, – естественно, занятие утомительное. Миссис Талливер, которую миссис Глегг всегда подавляла своим превосходством еще с детских лет, когда, как старшая, держала ее под своей ферулой, умоляюще проговорила:

– Видит Бог, сестрица, я никого ни о чем не прошу, как только купить вещи, которые каждому будет приятно иметь в доме, – боюсь, что их попортят чужие люди. Я не прошу, чтоб выкупали вещи для меня и моих детей, хотя там есть белье, что я пряла своими руками, и я думала, когда Том родился, – первое, о чем я думала, когда он лежал в колыбельке, – что все вещи, которые я купила на свои деньги и держала в таком порядке, перейдут потом к нему. Но я не прошу, чтоб мои сестры тратились на меня. А что сделал мой муж для своей сестры – это один Бог ведает, и мы бы сейчас так не нуждались, ежели бы он не давал денег без отдачи.

– Полно, полно, – добродушно промолвил мистер Глегг. – Зачем видеть все в таком мрачном свете? Что сделано, то сделано. Мы постараемся купить то, что вам нужно, хотя, как говорит миссис Глегг, это должны быть простые, полезные вещи. Только самое необходимое: стол, пара стульев, кухонная утварь, хорошая кровать и еще что-нибудь. А что же, были времена, когда я не имел даже мешка, чтобы подостлать под бок. Мы накупаем кучу бесполезных вещей только потому, что у нас есть лишние деньги.

– Мистер Глегг, – сказала миссис Глегг, – будьте так добры, разрешите и мне вымолвить словечко: вы не даете мне и рта раскрыть… Так вот, Бесси, не очень-то тебе пристало говорить, что ты не просишь нас ничего покупать; разреши тебе заметить, ты должна была нас просить. Скажи, пожалуйста, как ты жить станешь, ежели твои родные тебе не помогут? Да тебе придется брать деньги в приходе! И ты должна это помнить и со смирением просить нас сделать то, что мы можем, а не хвалиться, что ни о чем нас не просишь.