Чтение онлайн

– Значит, мы можем остаться здесь, и у нас будет свой кусок хлеба, и я не должна расставаться с сестрами… А я всегда была тебе такой хорошей женой, никогда ни в чем не перечила… И они все говорят… все говорят – это только справедливо… Да ведь ты так настроен против Уэйкема.

– Мать, – сурово сказал Том, – сейчас не время говорить об этом.

– Пусть говорит, – прервал его мистер Талливер. – Что ты хочешь сказать, Бесси?

– Да ведь теперь и мельница, и земли – всё в руках Уэйкема, и что толку ссориться с ним, когда он говорит, что ты можешь остаться здесь – чего уж благороднее – и вести все дела и иметь тридцать шиллингов в неделю и лошадь, чтобы ездить на рынок… А где нам голову приклонить? Нам придется переехать в домик на деревне. Чтобы мне и детям дойти до этого… И все потому, что ты не можешь не ссориться с людьми и слушать никого не желаешь…

Мистер Талливер, дрожа, сжался в кресле.

– Твое право требовать от меня чего хочешь, Бесси, – тихо сказал он. – Довел тебя до бедности… Этот мир мне не по силам… я теперь ничто… несостоятельный должник… Где уж мне теперь стоять на своем?

– Отец, – сказал Том, – я не согласен с матерью и дядюшками, ты не должен служить у Уэйкема. Я получаю теперь фунт в неделю, и ты сможешь найти какую-нибудь работу, когда поправишься.

– Молчи, Том, молчи; на сегодня с меня хватит. Поцелуй меня, Бесси, и давай не держать друг на друга зла: нам никогда уже не быть молодыми… Этот мир мне не по силам.

За этим первым моментом самоотречения и покорности последовали дни отчаянной душевной борьбы; становясь все крепче, мельник мог шире охватить внутренним взором то сложное положение, в которое он сам себя поставил. Измученное животное не рвется с привязи; так и мы, ослабленные болезнью, не можем отказаться от обетов, которые потом, когда мы наберемся сил, представляются нам немыслимыми. Были дни, когда Талливеру казалось, что выполнить данное им Бесси обещание выше сил человеческих: он дал согласие, не зная, чего она от него потребует… Она с таким же успехом могла попросить его поднять на плечи дом. Но, помимо мысли, что он, женившись на Бесси, сделал ее несчастной, были и еще соображения, говорившие в пользу просьбы жены. Он видел здесь возможность, отказывая себе во всем, скопить из жалованья деньги, чтобы вернуть все сполна кредиторам, а вряд ли ему будет легко найти себе другое столь подходящее место. Он привык вести не слишком обременительную жизнь, много распоряжаться и мало работать и не знал, приспособится ли к новому делу. А если ему ничего не останется, кроме поденной работы, и жене придется прибегнуть к помощи сестер? Перспектива вдвойне для него неприятная после того, как они позволили продать все сокровища Бесси – наверняка с умыслом, чтобы восстановить ее против мужа: пусть почувствует, что это он довел ее до такой крайности. Слушая их увещания, когда они приезжали убеждать его, что он обязан это сделать ради Бесси, он отводил глаза, и лишь когда они поворачивались к нему спиной, бросал на них исподтишка гневные взгляды. Только страх, что иначе ему придется прибегнуть к их помощи, мог побудить его последовать их совету.

Но сильнее всего в нем говорила любовь к старым местам, где он бегал когда-то еще мальчишкой – так же, как впоследствии Том. Талливеры жили здесь уже много поколений, и он помнил, как, сидя зимними вечерами на низкой скамеечке, слушал рассказы отца о старой, наполовину бревенчатой мельнице, которая стояла на этом же месте, пока не была почти совсем разрушена наводнением, и его дед снес ее и поставил новую. Когда мистер Талливер начал уже ходить и снова увидел все то, к чему с детства привык его взор, – тут-то он по-настоящему почувствовал, как крепко держит его любовь к родному дому, который стал частью его жизни, частью его самого. Он не мог вынести мысли, что ему придется оставить его – дом, где он различал скрип каждой двери и каждых ворот, где форма и цвет каждой крыши для него хороши, потому что они питали его юные чувства. Наши высокоученые пилигримы, взращенные на книгах о путешествиях и уносящиеся воображением в Замбези, которым некогда задерживаться у зеленых изгородей – ведь им надо поскорее попасть в тропики, где они как дома среди пальм и смоковниц, – вряд ли могут хоть отчасти понять, что за чувства питает такой старозаветный человек, как Талливер, к месту, с которым связаны все его воспоминания и где жизнь кажется привычной старой мотыгой с отполированной временем ручкой, уютно покоящейся в его ладони. А он сейчас жил воспоминаниями далекого прошлого, которые особенно ярко встают в нашей памяти в часы вынужденного безделья, когда мы оправляемся от болезни.

– Да, Люк, – сказал он однажды, глядя на сад, – я помню тот день, когда посадили эти яблони. Никто так не умел сажать деревья, как мой отец, – для него прямо праздник был достать повозку саженцев… а я вечно бегал за ним, как собачонка, и в жару и в холод.

Затем он повернулся и, прислонившись к садовым воротам, оглядел строения напротив:

– Старая мельница будет скучать по мне – а, Люк? Говорят, когда мельница переходит в другие руки, река гневается… Я слышал, как отец не раз говорил это. Кто знает – может, оно и верно, мудреный это свет, тут без нечистого не обошлось… Мне этот свет оказался не под силу, я знаю.

– Да, сэр, – сочувственно сказал Люк, – как подумаешь про ржу на пшенице да как скирды сами загораются и про всякое такое, что я перевидал на своем веку… свет и вправду часто кажется чудны`м: вот у последней свиньи, что мы закололи, сало плавится точно масло – ничего на сковородке не остается.

– Помню, словно это вчера было, – продолжал мистер Талливер, – как мой отец начал варить солод. Так и вижу тот день, когда была закончена солодовня. Я думал, это какой большой праздник; мать тогда приготовила плум-пудинг, и я сказал матери… она была красивая черноглазая женщина, моя мать, – Мэгги будет как две капли воды на нее похожа… – Здесь мистер Талливер зажал палку между колен и вынул табакерку, чтобы в полной мере насладиться историей, которую рассказывал, роняя слово за словом, будто образы прошлого отвлекали его в сторону. – Я был совсем маленький мальчик, немногим выше материных колен… Она так любила нас, ребятишек, Гритти и меня… И я сказал ей: «Мать, – сказал я, – теперь каждый день будет плум-пудинг, раз у нас новая солодовня?» Она рассказывала мне это до своего смертного часа. Она была еще молодая женщина, когда умерла, – моя мать. Но вот уже сорок лет с лишком прошло с тех пор, как построили солодовню, и не было дня за это время, чтобы я не выглянул утром во двор посмотреть первым делом на нее, и так круглый год. Я бы ума решился на новом месте. Я буду словно в чужом лесу… Как ни прикидывай – все тяжко… Хомут натрет мне холку, но все же лучше тянуть свой воз по старой дороге, чем по новой.

– Да, сэр, – отозвался Люк, – вам будет легче здесь, чем в другом месте. Я сам недолюбливаю новые места, все там так нескладно… на колесах у фургонов узкие ободья, может статься – и перелазы иначе сделаны, и овсяные лепешки по-другому пекут, как вот в верховьях Флосса. Нет хуже, как уезжать из родных мест.

– Но боюсь, Люк, они захотят рассчитать Бена, и тебе в помощь останется один парнишка… Ну и я могу немного пособить на мельнице. Твое место станет похуже, чем прежде.

– Не тревожьтесь, сэр, я о том не пожалею. Я был с вами двадцать лет, а двадцать лет не прибегут, коли вы им посвистите, как и деревья от того не вырастут, – все в руках Божьих. Я не терплю новых кушаний и новых лиц, никогда не знаешь, придутся ли они тебе по нутру.

Закончилась прогулка в молчании, ибо Люк, стремясь убедить хозяина, был необычно многоречив и совершенно истощил свои словесные запасы, а мистер Талливер вернулся от воспоминаний детства к мучительным раздумьям о стоящем перед ним выборе. Мэгги заметила, что он был необыкновенно рассеян за вечерним чаем. Потом он сидел, понурившись, в кресле и, уставясь в пол, шевелил губами и время от времени покачивал головой. Но вот он пристально посмотрел на миссис Талливер, которая вязала, сидя против него, затем на Мэгги, склонившуюся над шитьем; она всем существом своим чувствовала, что в душе отца происходит тяжелая драма. Вдруг мистер Талливер взял кочергу и с яростью разбил большой кусок угля.

– Господи боже мой, мистер Талливер, о чем ты только думаешь? – проговорила жена, испуганно взглядывая на него. – Ты совсем не жалеешь уголь, разбиваешь большие куски, а у нас его и так мало осталось, одному богу известно, откуда мы достанем еще.

– Мне кажется, ты не совсем хорошо себя чувствуешь, отец, а? – сказала Мэгги. – Тебя что-нибудь тревожит?

– Почему это до сих пор нет Тома? – в нетерпении спросил мистер Талливер.

– Боже мой! Разве уже пора? Мне надо пойти приготовить ему ужин, – сказала миссис Талливер и, положив на стол вязанье, вышла из комнаты.

– Уже почти половина девятого, – проворчал мистер Талливер. – Он должен скоро быть. Пойди принеси большую Библию и открой ее на первом листе, где все записано. И достань перо и чернила.

Мэгги, удивленная, повиновалась, но отец больше ни о чем ее не стал просить и только прислушивался, не раздадутся ли шаги Тома на гравийной дорожке, раздраженный, по-видимому, тем, что поднявшийся ветер заглушает своим ревом все другие звуки. В глазах его горел странный огонь, порядком напугавший Мэгги; теперь уже и она не могла дождаться Тома.

– А, вот он, – взволнованно сказал мистер Талливер, когда наконец раздался стук в дверь.

Мэгги пошла открыть Тому, но из кухни уже спешила мать:

– Погоди, Мэгги, я сама открою.

Миссис Талливер стала немного побаиваться сына, но ревниво относилась к малейшей услуге, оказанной ему другими.

– Ужин готов, стоит на столе у камина, – сказала она, когда он разделся. – Тебе никто не будет мешать: я знаю, ты этого не любишь, и я не буду с тобой разговаривать.

– Мне кажется, мама, Тома хочет видеть отец, – сказала Мэгги, – он должен сперва зайти в гостиную.