Чтение онлайн

Так было угодно аллаху, этому учили народ и сами богачи, и муллы — и бедняки верили, что так было и будет с начала до конца дней, и молодой, и здоровый Батыр тоже верил этому и готов был по приказу своего тучного хозяина в огонь и воду.

В огонь и в воду идти ему не пришлось, но взять в руки английскую винтовку и надеть на гимнастёрку погоны белой армии, боровшейся в суровые дни 1918 года против только что зародившейся Советской власти, ему пришлось, ибо так приказал бай. Ведь большевики были безбожники, они хотели сломать и разрушить веками сложившийся порядок, а этого бай, конечно, никак допустить не мог. И поэтому Батыр и такие, как он, тёмные бедняки, поняли, что им надо защитить своего бая — тем более, что после победы, сказал бай, каждого, кто не обманет его доверия и честно ему отслужит, он женит — подумать только: ведь без помощи бая нельзя было набрать сумму, нужную для кальма.

Вот таким был Батыр, в свои двадцать семь лет лишь в мечтах и снах касавшийся девушки, когда в полной своей форме: винтовка в руках, погоны на плечах он нёс свою караульную службу — охранял только что отцепленный от общего состава и отогнанный в сторону вагон. Да, таков был приказ и, напружинив все свои мышцы, Батыр готов был выполнить его — охранять этот вагон и не подпускать никаких подозрительных лиц, а если потребуется — и стрелять; сначала вверх, потом в нарушителя.

Вот теперь в этом месте нашей истории появляется женщина. Кто она, откуда, где родилась и как воспитывалась до этого дня мы ничего не скажем, это нам неизвестно. Известно другое: она появилась на станции в ночь на двенадцатое июля 1918 года, то есть в ту самую ночь, когда в результате переворота власть в Ашхабаде временно перешла в руки контрреволюционеров и шла травля и расправа с большевиками; да, как вспоминали потом, именно в эту ночь, одетая опрятно, но бедно, появилась она на железнодорожной станции и предложила свои услуги: она, по её собственным словам, знала работу стрелочницы и ни на что большее не претендовала. Каково было её настоящее имя — это тоже теперь уже не установишь, потому что с первого же дня работы на станции с чьей-то лёгкой руки за ней закрепилось имя или прозвище, как хотите, Акгыз, а это значит белянка, и она вполне оправдывала своё имя. Глаза у неё были голубые, талия тонкая, а груди высокие и налитые, словно она была не из тех, кто может затеряться, а кроме того она была приветлива и легко сходилась с людьми, так что вскоре не было на станции человека, который не знал бы её, или хотя бы не слышал этого её не совсем обычного имени — Акгыз; в довершение следует сказать, что, как по-туркменски, так и по-русски она говорила без акцента.

И вот в час, когда сгустились южные сумерки и небо, как сказал бы поэт, набросило на своё лицо покрывало черноты, мимо Батыра, зорко охранявшего вверенный ему пост, проскользнула бесплотная фигурка. Вполне может быть, что другой часовой, менее добросовестный, чем Батыр или с менее острым зрением на заметил бы этого, но Батыр заметил, и, подождав пока человек, легко скользивший в темноте по направлению к стрелочному переводу, поравняется с ним, он вскинул, как полагалось по уставу, свою винтовку и крикнул:

— Стой! Ни с места. Буду стрелять.

Тёмная фигура, словно не слыша, сделала ещё несколько шагов. Батыр передёрнул затвор. По уставу он должен был дать сначала предупредительный выстрел в воздух, и рука его, державшая винтовку, уже подняла её кверху, а палец стал давить на спусковой крючок, как вдруг он понял, что человек, приблизившийся к нему ещё ближе — всего лишь женщина. Из-за женщины такой солдат, как Батыр, не счёл возможным стрелять даже в воздух. Он опустил винтовку и сказал грубо:

— Эй, ты! Давай поворачивай обратно.

Наверное, восемь из девяти женщин смутились бы после такого грозного окрика, но та, что подходила сейчас к Батыру, не смутилась, а наоборот, сказала насмешливо:

— Если у тебя есть жена, ей и кричи: «эй». А я тебе вроде никто.

Голос у девушки был приятный, но насмешка в нём сделала Батыра ещё более неприступным.

— Жена, не жена, — не имеет значения. Находиться здесь запрещено. Поворачивай.

Но девушка смело сделала ещё несколько шагов и оказалась совсем рядом.

— А мне говорили, — сказала она с прежней насмешкой в голосе, — что здешние парни известны своей храбростью. У меня в руках нет ничего, кроме мазутной тряпки. Может ты уберёшь свою винтовку или с ней тебе не так страшно?

Батыр был парнем не из трусливых и от этих слов, сказанных явно с вызовом, вся кровь в нём закипела. Но он был дисциплинированным солдатом и охранял важный объект, поэтому сдержал себя и ответил только:

— Я не боюсь ни мужчин, ни женщин. Но шляться здесь запрещено, а потому проходи подобру-поздорову.

Насмешливый голос спросил:

— А если я тебя не послушаюсь, храбрый солдат, и подойду вплотную — ты в меня выстрелишь?

Надо сказать, что Батыр был в смущении. Будь перед ним любой мужчина, он нашёлся бы что ответить, но что ответить девушке, которая говорит таким дразнящим и вместе с тем таким нежным голосом. Вот она делает шаг, вот ещё шаг, и ещё…

— Ни с места!

Но она подошла к нему вплотную в своём неказистом промасленном комбинезоне, круто вздымавшемся на груди и чуть приоткрыв ворот, обнаживший белую шею, сказала:

— Ну, если ты такой герой, стреляй…

Кем надо было быть на месте Батыра, чтобы выстрелить? Он был неграмотный парень, одурманенный речами своего бая и своего муллы, он был храбрым и исполнительным солдатом, но он был ещё мужчина, он был туркмен, а значит и храбрец, а женщина была так близко, что Батыр мог чувствовать её запах, аромат, который пробивался даже сквозь промасленный комбинезон. Что этой женщине или девушке нужно от него? И, действительно, почему он так набросился на неё. Может быть ей стало просто жаль стоящего на посту одинокого солдата, может быть она так же одинока.

Он не знал, что такое может быть. Он спросил первое, что пришло в голову:

— А что это там у тебя в руке?

— А ты как думаешь?

— Кто тебя знает!

— А хочешь узнать? На, посмотри. — И с этими словами она сунула в руки Батыра пропитанную мазутом тряпку. И это была действительно тряпка и больше ничего, и большому и сильному Батыру стало стыдно и за свои подозрения, и за свои страхи. И отбросив грязную тряпку в сторону, он сказал уже более миролюбиво:

— Ладно, я тебе верю. Но стоять здесь нельзя. Поэтому проходи, пока не пришёл проверяющий.

— Значит, ты всё-таки боишься проверяющего?

Опять это слово — боишься. Молодая девушка с лицом, белевшем в темноте, как полная луна, стояла рядом, она поддразнивала его, комбинезон обтягивал её литое тело, её дразнящий запах сводил Батыра с ума. Но он никогда не имел никаких дел с девушками, он даже не знал, с какой стороны к ним подойти и что делать, если они, вот как эта, рядом, и кругом никого нет, и кругом ночь, и ему, самому, сильному парню в ауле, который раз говорят, что он чего-то боится…

Не понимая даже, что он делает, он прислонил к вагону винтовку и, пробормотав: «А вот я тебе сейчас покажу, боюсь, я или нет», неловко обмял девушку. Вся кровь бросилась ему в голову, когда она отстранилась от него, когда её тело оказалось в его объятиях и только когда — как это получилось, он не понял и сам, его правая рука коснулась её твёрдых и таких нежных грудей, она засмеялась своим, уже сводившим Батыра с ума тихим смехом, и, чуть отстранившись, проговорила:

— Теперь я вижу, что ты действительно не трус…