Чтение онлайн

— Хватит, и ещё останется трохи.

— Ну, ну, не хвались раньше времени. Пошли.

Тут я не выдержал.

— Можно мне с ними, — спросил я Василия Егоровича. — Для подстраховки.

Кочмурад посмотрел на меня. Я ответил ему открытым взглядом, как в дни, когда наша дружба была крепче стали. Он, кажется, всё понял и вдруг улыбнулся так, как во всём мире мог улыбаться один он — так, словно во рту у него было шестьдесят четыре зуба.

— Дайте нам его, — поддержал он меня. — Втроём веселей.

Но Василий Егорович уже не смотрел на нас. Он смотрел на дорогу, проходившую по лесу правее того места, где мы залегли: по ней катила грузовая автомашина, которая замедлила ход, съехала на грунтовку, ведущую к продскладу.

— Придётся подождать, хлопцы, — пробормотал Василий Егорович. — Хай машина уедет.

Мы лежали, прикрытые кустарником, в какой-нибудь полусотне метров и терпеливо ждали, пока машина нагрузится, но дождались лишь того, что тем же путём прибыла ещё одна. Первая машина казалась бездонной, в неё всё носили и носили мешки и ящики, но, наконец, она, выпустив струю чёрного дыма, отбыла. Ещё спустя некоторое время отбыла и вторая, Края неба уже светлели, было раннее утро, но спать не хотелось — правда, я могу это сказать только о себе. Мне очень хотелось, чтобы Василий Егорович отпустил меня на задание с Михаилом и Кочмурадом.

Тем временем отъехала и вторая машина. Только тогда Василий Егорович обернулся ко мне.

— Для подстраховки? — повторил он мои слова. — Нет, подстраховка им не нужна. А вот помощь не мешает. Значит, сделаем так: Михаил, ты с этим парнем заходите с тыла вон за тот угол дома. А ты, — это уже относилось ко мне, — подползёшь со стороны дороги и чем-нибудь отвлечёшь внимание фрица. Понятно?

— Понятно, — за всех ответил Михаил. По всему было видно, что для него это не первая зылазка за «языком». Он, похоже, был совершенно спокоен и не сомневался, что немца мы добудем; может — это объяснялось тем, что Михаил родом был из здешних мест.

Кочмурад и Михаил стали отползать по направлению к дому. А я дошёл до придорожного кювета и тоже пополз, причём больше всего мне мешал собственный автомат. Когда до караульного оставалось метров десять-пятнадцать, я слегка кашлянул. Часовой сразу откликнулся.

— Ганс, Ганс… — Затем последовала длинная немецкая фраза. Я высунулся из канавы ровно настолько, чтобы увидеть часового: он стоял ко мне боком. Нащупав под рукой небольшой камень, я бросил его. Камень упал рядом с часовым… Он быстро повернулся и снова что-то сказал, а потом засмеялся. По-моему, он думал, что один из его товарищей решил подшутить над ним. Так или иначе, он нагнулся и стал шарить у самых ног, очевидно разыскивая камень, чтобы бросить его в свою очередь — в это мгновенье две почти неразличимые тени свалили его на землю.

Выскочив из канавы, я тоже бросился им на помощь. Немец сопротивлялся изо всех сил, и их у него было немало, но Кочмурад стиснул его в железных объятиях так, что он мог только хрипеть, да и то до тех лишь пор, пока Михаил не заткнул ему рот кляпом. В таком виде он и был доставлен нами на опушку леса, откуда всё происходящее было видно, как на ладони.

— Чисто сработали, хлопцы, — похвалил нас Василий Егорович. — Добрый получился «язык». Теперь надо побыстрее тикать отсюда.

Мы оттащили немца поглубже в лес и там уже приготовили к дальней дороге: крепко завязали руки за глиной, а рот поверх кляпа замотали на всякий случай платком.

— Ну, с богом, — сказал Василий Егорович, и мы было тронулись в обратный путь, как тут вдруг случилось нечто такое, чего мы никак не ожидали: наш «язык» заупрямился. Он не желал идти, сел на землю и ни с места. То ли он был и на самом деле такой храбрый, то ли понимал, какую ценность он для нас представляет, но ничего, даже финский нож, который поднёс к самым его глазам Михаил, не произвели на него впечатления — он сидел на земле мешком, как только мы пытались тащить его, обвисал на руках, словно куль. На какое-то мгновение все растерялись. Но потом Василий Егорович что-то шепнул на ухо Михаилу, и тот прикладом автомата «выключил» немца. Затем мы срубили две сосенки и соорудив нечто вроде саней и которым приторочили нашу добычу, быстро стали уходить из опасного места. Мы уже были вне достигаемости погони, когда со стороны продсклада раздались выстрелы: это немцы хватились своего часового. Но нам теперь сам чёрт был не брат — мы возвращались с «языком». Настроение было у всех превосходным. Мы даже на время забыли, что разгуливаем у немцев в тылу — тем более, что дозорным впереди шёл Михаил.

До переднего края было, похоже, совсем близко. Да и ночь кончилась — небо стало почти совсем светлым. Тем страшнее и неожиданнее для нас были автоматные очереди, хлестнувшие откуда-то слева. Кто-то застонал. Мгновение — и мы все были на земле. И снова тишина.

Двигаясь почти бесшумно, Василий Егорович подполз к воронке от снаряда и скомандовал:

— По одному — в воронку. Быстро!

Первым в воронку переправили раненого — им оказался партизан по имени Николай. За ним потянулись остальные. Немцы прижимали нас к земле короткими очередями, но за их спинами притаился Михаил, который не давал им чувствовать себя в безопасности, поэтому нам и удалось короткими бросками укрыться в воронке. Сколько было немцев, мы не знали. И что с Михаилом — не знали тоже, потому что снова наступила тишина. Нехорошая тишина, не предвещавшая нам радости. Нас в воронке было пятеро, вместе с Василием Егоровичем и раненым, остальные остались в кустах, сторожа нашу добычу. Василий Егорович прислушался и сказал:

— Похоже, у них кончились патроны. Сейчас проверим. — И, сняв с себя ушанку, он нацепил её на ствол автомата и стал потихоньку поднимать над головой, но вместо выстрелов я уловил вдруг совсем незнакомый звук, а в следующее же мгновение граната с длинной ручкой полого опустилась на откос воронки. Мы смотрели на неё пятью парами глаз и нам казалось, что прошла вечность, да так ведь оно и было, потому что вечность была равна смерти, которая и была спрятана в гранате, а в следующую же секунду кто-то огромный, накрыл собою гранату и тут же раздался взрыв. Тело того, кто спас всех нас, подбросило в воздух, и всё было кончено. Никто даже не шевельнулся. Потом Василий Егорович перевернул его лицом кверху, и я увидел лицо Кочмурада. Оно было спокойно, словно он спал. Глаза его были раскрыты. Василий Егорович осторожно закрыл их, потом поцеловал Кочмурада в ещё не остывший лоб.

Потом, когда расправились с горсткой немцев, устроивших нам засаду, мы похоронили Кочмурада. Стоя над маленьким холмиком, под которым были укрыты его останки, я понял свою вину. Понял, какого друга я имел, какого не ценил и какого потерял навсегда, и первые в жизни слёзы потекли по моим щекам. Прощай, Кочмурад, прощай, друг!

Мы уже шли через линию фронта к своим, а слёзы — первые и не последние слёзы в моей жизни всё текли и текли. Каких только слов я не говорил себе — только разве мёртвый слышит их. Слова, и любовь, и дружба нужны живым, и тот, кто опоздал с дружбой или любовью при жизни — опоздал навсегда…

Та женщина, встречи с которой я избегал все тридцать с лишним лет, но так и не избег, и была Айнагюль. На её долю досталась одна только ночь, проведённая с Кочмурадом, первая и последняя в её жизни. Она, конечно, получила известие о его гибели, но она не видела его мёртвым и всё ещё верит в чудо, которое однажды вернёт ей его.

А я? Я, плакавший над могилой Кочмурада, тоже жду, поражённый силой этой любви — ведь если есть на земле такие люди, как Айнагюль и Кочмурад, то это тоже чудо, а там, где есть чудеса, там невозможное становится возможным, верно? А Кочмурад стоил того, чтобы его возвращения ждали и две, и три жизни.