Чтение онлайн

— К чему такие оговорки? — прервал Дьявола Луицци. — Разве это не соответствовало действительности?

— Я этого не говорил.

— Может, девочка совсем не та, за кого ее выдали?

— Этого я тем более не говорил. Я рассказал только о самом факте и утверждаю, что уже знакомая тебе госпожа Пейроль, чью историю жизни я собираюсь поведать, и есть та самая девчушка, что была представлена в мэрию десятого округа двадцатого февраля тысяча семьсот девяносто седьмого года.

— Ну ладно, давай дальше, — недовольно скривился Луицци, — а то, судя по тому, как ты начал, закончишь ты никак не раньше завтрашнего вечера.

— А ты поменьше меня прерывай, — посоветовал Дьявол и продолжил: — У тебя, мой господин, нет никакого представления о том, как живет простой народ; впрочем, сейчас мало кто помнит, как жили парижане в то время {258} . Сегодня даже самые бедные люди не занимают подолгу одну и ту же квартиру и меняют жилье так же просто, как одежду {259} . И как во Франции разрушено то, что понималось под провинциальностью, так из Парижа исчез дух общежития. А в ту славную эпоху, с которой я начал свой рассказ, общие интересы и образ жизни обитателей отдельного квартала заставляли говорить их: «Я люблю мой квартал, здесь я родился, здесь я всех знаю, здесь я и умру». Чувство добрососедства, присущее жителям одной улицы, еще крепче связывало квартиросъемщиков одного дома. Дом, в котором жили родители Эжени, находился на улице Сент-Оноре {260} в том месте, откуда потом проложили улочку, ведущую к Якобинскому рынку {261} . Первый этаж этого внушительного здания занимал господин Шене с женой, дочерью и сыном, а все верхние этажи были разбиты на маленькие квартирки, из которых господин Жером Турникель снимал самую крохотную. Все, что ты знаешь о госпоже Турникель, не даст тебе ни малейшего представления о ее муже. Двадцатилетний каменщик женился на Жанне Риго, когда ей исполнилось тридцать. С малых лет Жерому как сироте пришлось вкалывать; в восьмилетнем возрасте он уже подносил кирпичи, чтобы заработать свой хлеб. Честность и порядочность, казалось врожденные, ибо он не получил никакого воспитания, неизменно предохраняли его от дурных влечений. Поэтому к двадцати годам он уже выбился из чернорабочих; мастера доверяли ему руководство ответственными участками и ставили его в пример другим рабочим. Твердость Жерома по отношению к себе крайне редко перерастала в суровость по отношению к другим, если только речь не шла о неукоснительном исполнении обязанностей. Он принадлежал к тем славным, простым и искренним натурам, которые страдают сами, когда им приходится ударить другого; возможно, к его доброте примешивалось не то чтобы презрение к собственной профессии — он горячо любил свое дело, а нечто вроде отвращения, испытываемого им от вынужденного общения с грубыми и неотесанными хамами, с которыми можно сладить только ответной грубостью и хамством. Потому-то Жером так надеялся если не сколотить побыстрее состояние, то хотя бы накопить такую сумму, которая позволит ограничить нежелательные контакты. Происходило это стремление вовсе не от гордыни, а от повышенной чувствительности — он не презирал своих товарищей по работе, но они несколько коробили его, подобно тому как нежная утонченная ладошка болит после рукопожатия с мозолистой и крепкой лапищей. В общем, женская половина квартала Сент-Оноре величала юного каменщика не иначе как красавчик Жером. Он и в самом деле был пригож, а его склонность к уединению, грусти и печали придавала его красоте ту изысканность, которую люди его сословия из зависти старались не замечать, но которая находила полное отражение в том, что местные ребятишки называли Жерома не иначе, как господин Жером {262} .

В двадцать лет Жером шел по жизни, словно бык, согнувшийся над бороздой, он еще не поднимал головы, ибо боялся заглянуть вперед, обнаружить, что прекрасное будущее слишком далеко, и утратить мужество; он еще не любил и не грезил о любви — это был мужчина-младенец, мужчина по характеру, но ребенок в душе. От тяжкой каждодневной пахоты его нежданно-негаданно оторвала повестка из мэрии: пришел его черед идти в армию. Жером был совершенно подавлен. Он, шаг за шагом удалявшийся от нищенского прозябания, знал лучше кого бы то ни было, что процветание никому быстро не дается. Он не мог также строить каких-либо иллюзий насчет военной карьеры, ибо не умел ни читать, ни писать; к тому же позади у него был немалый и нелегкий путь, на который ему пришлось потратить двенадцать лет, и Жером прекрасно сознавал, что отделяло подмастерье от старшего мастера и что его вынуждают круто свернуть с проторенного пути. Трудолюбие и настойчивость оказались напрасными: теперь он в том же положении, что и какой-нибудь шалопай, всю жизнь праздно шатавшийся по кабакам. И он окажется в одном строю с лодырями и прожигателями жизни? Жером считал это несправедливым. Кроме того, наряду с отважными любителями рискованных приключений, которые умеют изменить свою судьбу и не испытывают страха перед неведомым, быстро и смело отстраивают новую жизнь на обломках старой, есть люди другого сорта, чья сила заключается только в их упорстве и которые чувствуют, что не в состоянии отвоевать то, что отняла у них беда. К ним принадлежал и Жером, а потому призыв в армию вверг его в настоящее отчаяние. В полном соответствии с его характером отчаяние было глубоким, но безмолвным, оно не выливалось в проклятия и причитания, как это бывает у людей поверхностных, просто несколько дней Жером никак не мог успокоиться, снедаемый невеселыми раздумьями. Ни один из его товарищей ни о чем не догадывался, ибо он никому не докладывал о своих проблемах, прекрасно сознавая, что его не поймут. Только одна женщина уловила перемену в обычном меланхоличном состоянии Жерома, перешедшем в неподдельное уныние. Эта женщина, мелкая торговка с улицы Сент-Оноре, жила в одном доме с Жеромом, и звали ее Жанна Риго. Дверь ее квартиры находилась напротив каморки старшего мастера, и по вечерам, когда он возвращался с работы, они иногда болтали о том о сем. Она рассказывала ему о своих успехах в коммерции, и порой каменщику приходилось одалживать соседке небольшие суммы, выручая ее предприятие от разорения. Частенько Жанна подкармливала Жерома, когда его здоровье, и так-то не очень могучее, подрывалось от чрезмерного рвения на работе. Замечу также, что старуха, которую ты имел счастье здесь видеть, была в то время замечательно миловидной девушкой.

— Знаю, — фыркнул Луицци, — Малыш Пьер, который, похоже, знает ее давненько, говорил мне что-то в том же роде.

— Кучер врет, как сивый мерин, на котором он ездит. Пустозвонство, мой господин, не является привилегией только знатных персон, хотя из всех их пороков этот простой народ перенял последним. Красавица Жанна была мудрой женщиной, хотя и небескорыстной… Впрочем, поверь мне, насколько подлые нравы распространены в мире праздности и безделья, настолько же у них мало шансов проникнуть в жизнь тружеников. Эти люди поднимаются в четыре часа утра, целый день работают, возвращаются поздним вечером, чтобы наконец отдохнуть, и у них нет времени на глупости. Желания быстро пресекаются физической усталостью, и никогда, ни на миг, между работящим Жеромом и энергичной Жанной не возникало того чувственного порыва, что сводит с ума большую часть менее занятых людей. Я не имею в виду любовные грезы — Жером вполне был на них способен, но если они и мелькали в его голове, то обращались они вовсе не к этой открыто радовавшейся жизни, проворной и подвижной толстушке. Тем не менее молодые люди любили друг друга; их связывали нерушимые узы, узы не подвергаемой сомнениям порядочности. Жанна для Жерома была самой добродетельной женщиной из всех, что он знал, а Жером представлялся Жанне самым степенным, честным и аккуратным из всех рабочих, самым достойным хорошей участи.

Если бы грусть Жерома выразилась в словах, Жанна наверняка и не обратила бы на нее особого внимания, но в течение нескольких дней, вместо того чтобы остановиться на минутку у ее комнаты, вместо того чтобы дружески поздороваться с соседями, чьи постоянно распахнутые в длинный коридор двери не позволяли что-либо скрывать друг от друга, Жером без единого слова проходил в свою каморку, не отвечая на приветствия, которыми осыпали его со всех сторон.

Однажды вечером, когда он явился еще более мрачным, чем обычно, Жанна приняла нелегкое решение; подождав, пока соседи улягутся спать, она тихонько постучала в дверь Жерома. Он открыл, крайне удивленный столь позднему гостю, и каково же было его изумление, когда он обнаружил за дверью уже давно спавшую, по его мнению, Жанну! Бедняжка от волнения слишком долго объясняла причину, по которой она побеспокоила доброго соседа, невнятно пролепетала о своих подозрениях, что он потерял заработанные деньги и что она готова одолжить ему все свои небольшие сбережения, лишь бы помочь выбраться из затруднений. В первый раз кто-то выказывал Жерому совершенно бескорыстное внимание, ведь его хозяева беспокоились лишь о качестве работы. Бедный парень растрогался до слез и неожиданно для самого себя открыл славной соседке истинную причину своей печали.

Теперь загрустила и Жанна; несчастье, свалившееся на Жерома, намного превосходило все, что она могла сделать ради его спасения. Они расстались в отчаянии, не представляя, как отразить жестокий удар судьбы. Наутро сначала весь коридор, а затем весь дом и весь квартал знали, почему необычайно мрачен Жером; одни посмеивались, что такой здоровенный бугай боится идти в солдаты, другие жалели, что такой хороший работник вынужден бросать поприще, на котором немалого достиг. Жанна, внимательно прислушиваясь к пересудам, не находила в них утешения, но слова одного из соседей навели ее на глубокие размышления.

«Пресвятая Богородица! — воскликнул этот человек. — Есть только два способа уклониться от призыва: быть женатым, но он не женат, или чтобы какая-нибудь девица заявила, что нагуляла от него пузо, и потребовала от разбойника расписаться с ней. Но он ведь у нас такой скромник!»

Сосед еще не договорил, а в голове Жанны уже созрело решение. Вот он, выход из положения! Завтра же она пойдет в мэрию и заявит, что беременна от Жерома! Сказать, будто Жанна понимала все последствия такого признания, будто тщательно взвесила, что она приносит в жертву не что иное, как свою честь и добрую репутацию — означало бы приписать милой девушке мысли, совершенно ей не свойственные.

Жанна считала, что ей предстоит, во-первых, обмануть власти, а для простого народа власть — естественный враг, обвести которого вокруг пальца не только не зазорно, но и почетно; а во-вторых, объяснить соседям, как ловко ей удалось охмурить олухов из мэрии, причем она ни на мгновение не допускала, что кто-нибудь из ее знакомых усомнится в том, что беременность — лишь остроумная выдумка.

Следующим же утром, от нетерпения встав чуть ли не до рассвета, она отправилась в мэрию и там, перед лицом всего муниципального совета, без малейшего смущения или стыда изложила свое заявление и вернулась домой, сияя от радости, но, приберегая для Жерома счастливую новость, ничего никому не рассказала. Прошло несколько дней, и каменщик получил из мэрии письмо, которое, как обычно, прочитал ему сосед. Можно представить изумление обоих, когда они узнали из письма, что мэр интересуется, признает ли Жером Турникель, что заявление Жанны Риго соответствует действительности, и если да, то готов ли он жениться на соблазненной им девушке. Жером мог сколько угодно клясться всеми богами, что это недоразумение, но не прошло и десяти минут, как все жители этажа уже знали ошеломительную новость; возмущенные соседи предлагали ни больше ни меньше как спустить обоих с лестницы и собирались всем обществом просить домовладельца показать лицемерным распутникам на дверь.

Дело в том, что у многих из этих почтенных людей были дочери, и они опасались, что пример Жанны окажется заразителен. Вечером все двери захлопнулись, и в коридоре воцарилась гробовая тишина. Жанна возвращалась домой в благодушном настроении, перевирая вполголоса популярную песенку, но при виде закрытых, как в нерабочий день, соседских дверей вскрикнула от удивления. Она позвала одних, затем других, но никто ей не ответил; приоткрылась только дверь Жерома, знаком поманившего ее к себе. Не одна пара глаз прилипла к замочным скважинам и дверным глазкам, и, когда Жанна вошла в комнату каменщика, последнее терпение добрых людей лопнуло. Двери потихоньку пооткрывались, вкрадчивый шепоток пробежал по коридору из конца в конец; поход к домовладельцу решили не откладывать. Старый сапожник и вязальщик чулок сняли рабочие халаты, вымыли руки и отправились к нему от имени всех жильцов.

Тем временем Жером расспрашивал Жанну, что же заставило ее совершить столь необычный поступок, и она простодушно все выложила: как она хотела спасти его от призыва, а заодно посмеяться над мэром. Тогда-то Жером рассказал Жанне о неутешительных результатах ее неосторожных действий. Вовсе не отчаяние или печаль, а благородная ярость и неистовое негодование обуяли оскорбленную до глубины души толстушку. Она закричала во весь голос, что повырывает зловредные языки этим сплетникам, выцарапает их слишком любопытные зенки! В тот же момент по коридору прокатился громкий топот множества ног и ясно послышался голос сапожника:

«Да, да, сударь! Вот они, голубочки, воркуют, понимаешь, в своем гнездышке!»

В дверь застучали, и Жером, опасаясь не столько праведного гнева соседей, сколько излишне разъяренной Жанны, встал на пороге, не давая ей вырваться, а соседям — ворваться в комнату. Поднялась буря возмущенных обвинений; мужчины, женщины и даже дети вопили, обращаясь к домовладельцу:

«Жанна там, у него! Она в его комнате!»

«Да, она здесь, — сказал Жером. — Ну и что?»

«А то, — ответил ему домовладелец, — что я не стану больше здесь вас держать! Я не потерплю в своем доме такого безобразия!»