Мемуары Дьявола
Шрифт:
Короче говоря, наши три барышни, заметив преследование, позволили островитянам следовать за собой по пятам, вместо того чтобы неприступным видом заставить их держаться подальше, как они непременно поступили бы с французами. И все потому, что преследование весьма забавляло девушек. Действительно, разве можно упустить такой случай — всю долгую прогулку, украдкой рассматривая и беспрерывно хихикая, поиздеваться всласть над столь безобразными, смешными и противными англичашками: ну надо же, эти грубияны возомнили, что стоит им только явиться, как француженки попадают перед этакими задаваками!
Подобное случалось, возможно, с тысячами женщин. Но для них подобная встреча и подобные шуточки остались без последствий. Понадобилось весьма необычайное стечение обстоятельств, чтобы данная встреча стала роковой. Слушай и пойми меня правильно — мне, Дьяволу, позволено неправдоподобие, ибо я рассказываю тебе правду {276} . А по части обстоятельств позволь довести до твоего сведения, что из двух денди, попавших под шквал насмешек, один принадлежал к тем кичливым, самовлюбленным и испорченным натурам, что очень серьезно или скорее даже слишком серьезно, относятся к удовлетворению своих прихотей. Он был из тех бездельников, что выискивают в дурных книгах пример для подражания и стараются следовать ему изо всех своих сил и способностей. Двадцатилетний Артур Ладни был убежден, что он вылитый Ловелас {277} .
276
…мне… позволено неправдоподобие, ибо я рассказываю… правду. — Противопоставление «правды» и «правдоподобия», способное смутить современного читателя, тем не менее — постоянная примета эстетических рассуждений и споров не только классической, но отчасти и романтической эпохи.
277
Ловелас — герой эпистолярного романа английского писателя С. Ричардсона «Кларисса, или История молодой леди», нарицательное имя соблазнителя девиц. А. Ласкар замечает, что, будучи самым популярным персонажем романов XVIII в., в следующем столетии Ловелас теряет многие «ричардсоновские» качества — он уже не гордый аристократ, его поведение стереотипно, он — бесцветен.
Однако не думай, что Ловелас, переведенный с оригинала, превратился в неудачную копию, в глуповатого зазнайку, который воображает, что его будут обожать только за чванливую походочку и заносчивый вид. Артур взял пример непосредственно с источника и превратился в отъявленного британского ловеласа со свойственным тому необузданным и упорным желанием, переходящим, когда оно удовлетворено, в полное презрение, холодность, сухость и неумолимость. И все это без легкомысленного изящества, полета в словах и поступках, как делают ваши повесы, но со спокойствием и упорством, серьезностью и целеустремленностью, словно для достижения богатства и успехов в карьере.
Тебе, наверное, знаком красавчик Д… из английского посольства, который идет и на деловую встречу, и к парикмахеру с одинаково важным видом, обсуждает цвет жилетных пуговиц с той же обстоятельностью, что и статью международного договора, и, привыкнув полагаться только на самого себя в сложных ситуациях, собственноручно составляет дипломатические депеши и ушивает панталоны. Видишь, к чему приводит любовь к дендизму даже человека утонченного ума? Теперь ты легко поймешь, до чего может дойти мужчина, упорный в своем намерении стать настоящим ловеласом. Впрочем, английский ловелас является более совершенным образцом, чем французский, — он особенно терпелив и намного злопамятнее. Таков был один из увязавшихся за тремя девушками доблестных офицеров, и, раздраженный до бешенства тем, что совсем еще несмышленые, простые французские девчонки хохочут при виде истинного британца, красавца и знатного господина, он поклялся сам себе, что жестоко отомстит, причем не одной из них, а всем троим.
Казалось бы, Эжени не грозило преследование и месть этого человека — напротив выхода из Тюильри она рассталась с Терезой и Дезире и побежала домой, а англичане, после едва заметного колебания, пошли за ее подружками. На следующее утро все ателье госпожи Жиле веселилось над рассказом о вчерашнем приключении в изложении Терезы, изображавшей чопорное и вытянутое лицо одного из англичан и передразнивавшей его нарочито громкий шепот:
«О-о! Какой кгасивый дэвьюшка! О-о! Какой пгэлэстный фигюр! О-о! Отшен, отшен прэлэстный!»
Подружки начали поздравлять Эжени, что она вовремя ушла с прогулки, избежав общества гнусных британцев, но Тереза вдруг не согласилась:
«О нет, насчет гнусных вы не совсем правы. Один из них прекрасен, как сама любовь. Очень даже милый брюнетик лет двадцати самое большее, с огромными черными глазами и сияющими словно жемчуг зубами».
«Ну тогда он никакой не англичанин, — возразили ей все в один голос, — англичане же все красномордые!»
«Да нет же, он англичанин, он сам мне сказал!»
«Как! Так вы с ним разговаривали?»
«Ну да, — продолжала Тереза. — Когда Эжени ушла — она ведь, сами знаете, какая у нас недотрога! Словно ее убудет, если мужчина на нее посмотрит лишний раз. Так вот, мы позволили им заговорить с нами, чтобы позабавиться. Одного из них зовут Бак, я запомнила, потому что есть такая улица дю Бак {278} — это как раз тот рыжий урод, а второго зовут Артур… Артур, а потом какая-то английская фамилия, не помню. Но он сын очень-очень богатого лорда».
278
Улица дю Бак. — Действительно, в Париже существует улица с таким названием. Она расположена в VII округе между набережной Вольтера и Севрской улицей. Название ее переводится как «Паромная улица».
«Ну и что они вам говорили?»
«Ха! — фыркнула Тереза, вставая, чтобы получше рассмотреть пришитую к платью оборку. — Ха! Всякие английские глупости — разве от них дождешься чего-нибудь путного? Болтали, что подарят нам богатые наряды и кашемировые шали {279} , что мы будем ездить в роскошных экипажах, если только соблаговолим подружиться с ними. Вернее, все это говорил тот румяный дурень, а второй все только очень-очень чувствительно вздыхал: „О-о! О-о! Я бьюду отшен льубит вас, отшен, если ви бьюдет совсэм нэмного льубит меня“».
279
…кашемировые шали… — Кашемир — легкая шерстяная или полушерстяная ткань. Названа по имени индийской провинции Кашмир, где находилось ее производство. Кашемировые шали были весьма в моде в начале XIX в. и стоили достаточно дорого.
«И что, они вас проводили?» — спросила Эжени.
«Да, до дома Дезире».
«А потом, когда ты осталась одна и пошла к себе?»
Тереза покраснела и, унося готовое платье, смущенно пробормотала:
«Когда я вышла, они уже куда-то испарились».
Событие вскоре выветрилось из головы Эжени, и в следующее воскресенье она, как обычно, отправилась на мессу, и не помышляя о возможной встрече. Она уже собиралась покинуть неф {280} , как вдруг заметила за углом колонны красавца англичанина, который, похоже, уже долго наблюдал за ней. Его дерзкий взгляд задел бы ее и в любом другом месте, а в церкви показался просто святотатственным оскорблением, и быстрыми шагами она заторопилась к выходу. Но, спускаясь по ступенькам церкви, Эжени обнаружила, что ее преследуют, и в порыве испуга побежала домой. Однако, уже недалеко от своей улицы, она сообразила, что приведет незнакомца к своему дому, и тогда резко развернулась и зашла в парфюмерный магазинчик.
280
Неф — сильно вытянутая прямоугольная часть внутреннего помещения церкви.
Слушай, барон, внимательно; эти еще совсем ребяческие действия говорят сами за себя. Парфюмер, увидев растрепанную от волнения Эжени, которая, как он знал, живет в его квартале, спросил, в чем дело. Она рассказала парфюмеру и его жене о преследователе, и рассерженный лавочник с молодецкой удалью в голосе громогласно заявил:
«Подумаешь! Сейчас я мигом вас от него избавлю! Только… покажите-ка мне его!»
«Вот он, — показала Эжени, — смотрит через витрину».
Парфюмер резко распахнул дверь, но угрожающий и полный презрения взгляд англичанина заставил его остановиться на пороге; и бедный малый, вместо того чтобы подойти к Артуру, принялся насвистывать с безразличным видом популярный мотивчик, а минутой позже и вовсе вернулся в лавку.
«Ну? — прикрикнула на него жена. — И это все, что ты смог сказать англосаксонскому жеребцу?»
«Пресвятая Богородица! — выдохнул муженек. — Не могу же доказать человеку ни с того ни с сего: иди, мол, своей дорогой! Он рассматривает выставленный товар — его право. Улица-то — она ведь ничейная…»
«Ну и ну! — возмутилась до глубины души добрая женщина. — Старый тюфяк! Никак, ты испугался? Мы же у себя дома, и ни один английский поросенок не имеет права оскорблять нас в нашем городе, на нашей улице и у наших собственных дверей, будь он хоть трижды лордом! Вот сейчас я сама пошлю его куда следует!»