Чтение онлайн

«Оставьте, оставьте, — пролепетала Эжени, — я подожду, пока он уйдет».

«Ну да, ну да! Вон смотри, он тут обосновался надолго, ну прямо как фонарный столб! Не бойся ничего, девочка моя, я быстро!»

И хозяйка в свою очередь направилась к двери, но не успела она появиться на пороге и раскрыть рот, как Артур сам подошел к ней и, вежливо поздоровавшись, ткнул пальцем в небольшой флакон:

«Сколько?»

Духи были грошовые, но рассерженная торговка ответила с негодованием:

«Сорок франков, мистер».

«Продайте». — И англичанин, доставая кошелек, вошел в лавку.

Ошеломленная лавочница безмолвно достала из-под прилавка флакон и передала его Артуру, который оплатил покупку, не спуская глаз с бедной Эжени, забившейся в самый отдаленный уголок магазина.

«Превосходные, просто превосходные духи, — громко сказал британец, — я обязательно приду еще раз, закуплю у вас всю партию».

Он вышел на улицу, хозяева уже не торопились оказать Эжени покровительство, и она поняла, что они не станут ради нее рисковать столь выгодной сделкой. С тревогой Эжени заметила, что взгляд англичанина внушил страх не только ей, но даже мужчине, а мысль, что ей придется снова встретиться с англичанином, повергла ее в ужас. Эжени поняла, что навязчивый незнакомец опасен. Ей вспомнилось также, в каком одиночестве и заброшенности она живет, без отца, без брата, без каких-либо родственников, которые могли бы ее защитить. Впрочем, однажды она как-то повидалась со своим дядюшкой Риго, который после отречения обожаемого императора не желал оставаться во Франции и все говорил, что отправится в заморские страны попытать счастья. Однако осуществить свое намерение ему удалось только после событий тысяча восемьсот пятнадцатого года {281} .

В конце концов Эжени пришлось покинуть лавку парфюмера, и в полной решимости обмануть приклеившегося англичанина она отправилась не домой, а в ателье госпожи Жиле; Артур проследил ее до мастерской и только после трехчасового ожидания на улице оставил в покое Эжени, которая наконец-то смогла пойти домой.

Уже давно я не упоминал в своем рассказе о госпоже Турникель, и, может быть, ты воображаешь, что эта женщина, умиленная самоотверженностью Эжени, по крайней мере, давала ей отдохнуть после тяжелой работы. Не тут-то было! Едва Эжени появилась в конце коридора, как матушка набросилась на нее с криком:

«Ты где шлялась? Мразь, шавка подзаборная, ну и т. д.» — Я уж не буду передавать в точности, барон, всей смачности ее выражений — а то ведь ты грозился когда-нибудь опубликовать мои рассказы, и цветистые словосочетания Жанны тебе ни к чему, так как у тебя все равно не хватит смелости изложить их на бумаге. Эжени собралась произнести что-нибудь в свое оправдание, но не успела вымолвить и слова, как получила пару хороших оплеух. Учти, я называю вещи своими именами — это случилось далеко не в первый раз, и то была далеко не единственная пытка, которой подвергалась бедная девушка. И в доказательство я приведу одно весьма плачевное обстоятельство из ее несчастной жизни. Эжени отдавала матери весь свой дневной заработок, и поскольку его размеры были прекрасно известны, то у нее не оставалось никакой возможности потратить что-либо на себя. А вернувшись домой, она работала еще вплоть до поздней ночи. Жанна вычислила, сколько приносит сверхурочная работа, и отбирала у дочки и эти жалкие десять су. Но Эжени страстно желала хорошо одеваться, и, как только могучий храп Жанны выдавал ее крепкий сон, она тихонько вставала, чтобы поработать еще, и втайне копила ночные деньги, отдавая дневные и вечерние матери — и все это только из, казалось бы, пустой фантазии сшить себе модный шелковый жакетик. После многих бессонных ночей она смогла купить и сшить то, о чем мечтала. И вот Эжени взяла эту драгоценную вещь, вошла в комнату матери и была наказана за самовольство. Тебе никогда не понять бесконечной войны между матерью и дочерью, потому что она проявлялась в слишком низменных мелочах. То была война завистливой черни, ненавидящей все, что хоть немного возвышается над ее грубыми нравами, с тонкой натурой, испытывавшей невыносимое отвращение к этим нравам. Жанну больше всего бесило то, что собственная дочь непрестанно оскорбляет ее презрением к тому образу жизни, для которого была рождена. И должен заметить, что они обе проявляли в своей борьбе недюжинное упорство. Итак, когда Эжени предстала перед матерью с жакетиком в руках и призналась, что он принадлежит ей, Жанна обезумела от такой дерзости; она закричала, что сейчас порвет в клочки эту жалкую тряпку, но поскольку Эжени быстро кинула жакет в свою комнату, мать ее ударила, а дочь позволила себя ударить, ибо заранее знала, что эта красота будет ей стоить не только тридцати бессонных ночей, но и не одного тумака; но когда Жанна попыталась прорваться в комнату, она встала перед дверью, заявив, что скорее даст себя убить, чем расстанется со своим сокровищем.

К твоему сведению, барон, подобные жестокие сцены происходили чуть ли не ежедневно, однако до сей поры заканчивались только плачем, а в юности слезы высыхают быстро. Но в тот вечер Эжени, встревоженная преследованием незнакомца, возвращалась домой с благой надеждой доверить матери свои страхи и попросить ходить с ней несколько дней до ателье и обратно; она верила, что мать одобрит эту предосторожность, но вместо признательности и участия ее встретили бранью и кулаками. От негодования Эжени с силой оттолкнула Жанну и закричала:

«Поосторожней, матушка! Осторожней, а то доведете меня до греха!»

«Она мне угрожает! Ах ты, поганка вшивая, она еще угрожает!»

И взбешенная невиданным сопротивлением, Жанна набросилась на Эжени с такой яростью, что только соседям удалось вырвать девушку из-под тумаков продолжавшей сыпать грязными ругательствами матери.

«Мужа заморила, убьет и ребенка», — услышала Эжени чей-то шепот.

И в первый раз девушка спросила себя, обязана ли она жизнью, в которой она света белого не видит от тяжелой работы, обязана ли она жизнью женщине, которая зовется ее матерью.

— Это не женщина, — воскликнул Луицци, — это чудовище!

— Нет, мой господин, ты не прав. Если бы дочь Жанны походила на нее, Жанна не лупила бы ее почем зря и так часто, потому что такая дочь по природе своей имела бы те же повадки {282} . Но такова мораль в вашем обществе: то, что является достоинством наверху, считается недостатком внизу, и за аккуратность, которую вы требуете от своих детей, простой народ упрекает своих; и наконец, в вашем кругу женщина, не следящая за собой, покрывает себя позором, а в народе о модницах пренебрежительно говорят: «Ишь, вырядилась!» С другой стороны, если бы Жанна колотила дочь, родственную ей по духу, то последняя переносила бы побои без особых страданий — подумаешь, синяки да шишки! Жанна сама была так воспитанна, и получилась вполне порядочная женщина — ведь руки-ноги-то, чай, остались целы! И потому она искренне считала, что ей подобает обращаться с дочерью только так, как обращались с ней самой.

После долгих увещеваний она твердо обещала соседям не трогать Эжени, когда та вернется домой. И что же? Едва Эжени появилась на пороге, Жанна встретила ее новыми оскорблениями, а когда поток брани наконец иссяк, потребовала:

«Проси прощения!»

«За что? За то, что вы меня избили?»

«Проси прощения!»

«За то, что я не могу работать восемь дней в неделю?»

«Проси прощения!»

«За то, что не хочу быть плохой?»

«Проси прощения! Проси прощения!» — все громче визжала Жанна, распаляясь все сильнее от собственной неспособности преодолеть пассивное сопротивление дочери, которая подобно маленькой собачке падала на спину перед волкодавом и как бы говорила: «Бейте меня, убейте меня, все равно не уступлю!»

Жанна обещала не трогать больше Эжени и сдержала свое слово, но напоследок пригрозила:

«Погоди, ты еще заплатишь мне за все!»

Вот так они и жили.

Тем не менее следующие несколько дней прошли без новых потрясений. Вот только наутро Эжени опять встретила неподалеку от ателье госпожи Жиле человека, ставшего причиной ее последних страданий. В первый момент она испуганно остановилась, но, увидев, что он собирается подойти к ней, убежала, крикнув ему со страхом в голосе:

«Оставьте меня, оставьте меня в покое!»

В моем рассказе, барон, есть одно обстоятельство, которое я хотел бы особо тебе разъяснить: Артур вовсе не остался безразличным Эжени, как, впрочем, не остался бы для всякого другого. Да, он внушал ей страх, почти отвращение — возможно; но он вторгся в ее жизнь, занял определенное место в мыслях и укрепился там; не было дня, чтобы воспоминание об этом человеке не тревожило девушку. В следующее воскресенье Тереза стала зазывать Эжени в Тюильри. Но именно в Тюильри они встретили англичанина, и Эжени отказалась — не без слез, конечно, — ведь ее вынуждали пожертвовать таким прекрасным воскресеньем, единственным днем, когда она могла полной грудью дышать свежим воздухом, распрямить худенькую спину, всю неделю согнутую над шитьем. Она горько плакала, но не пошла. Что касается Артура… Увы и ах! Такой же, как и вы все, наглые и ничтожные знатные сеньоры, этот воображала и щеголь удивлялся, что глупая простая девчонка не испытывает никакого восторга или хотя бы признательности к сыну богатейшего лорда, который соизволил показать, что находит ее привлекательной.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь, — прервал Дьявола Луицци. — И поскольку ты, по-видимому, адресуешь именно мне свои глубокомысленные замечания, то замечу, что, если не считать нескольких заносчивых болванов, я не встречал в нашем кругу похожего на твое описание человека и уж тем более никогда не видал подобных типов столь юного возраста.

— Вот здесь-то ты заблуждаешься, барон, — возразил ему Дьявол, — именно юнцы — самые отъявленные эгоисты и самовлюбленные хлыщи. В двадцать лет, когда в душе уже нет прежней чистоты, а разум еще не отягощен жизненным опытом, молодой человек не знает узд нравственности и жалости, ибо раскаяние и угрызения совести после неблаговидных поступков ему еще неведомы. Так же и Артур преследовал Эжени, не думая или, вернее, не желая знать, что причиняет кому-то зло; и весьма вероятно, что, даже если бы он отчетливо представлял себе это зло, он с презрением осмеял бы всю испытываемую ею боль. Черт возьми, если бездельник не знает, чем себя занять, неужели для него что-нибудь значит единственный день отдыха бедной девушки? К тому же разве он не стоит всех этих страданий? Разве счастье не в том, чтобы ему понравиться, и разве не перевешивает оно все ее ничтожные радости? Как бы то ни было, в тот день у Эжени не было никакого желания идти в Тюильри, но Тереза уговорила-таки ее пойти на художественную выставку. В воскресный день, день гуляния простолюдинов, они почти не имели шансов столкнуться там с англичанином.