Чтение онлайн

Простите меня за то, что смею писать Вам, хотя не смел заговорить. Что поделаешь — в Вашем присутствии я становился таким скованным и неловким, что никогда не произнес бы желанные слова, которые Вы, вне всякого сомнения, отвергли бы с негодованием. И даже сейчас, когда Вы держите в руках мое письмо, я со страхом представляю, как Вы с презрением отбрасываете его или же читаете, но с усмешкой, я вновь сомневаюсь и дрожу, ибо чувствую, что не перенес бы свидетельств Вашего небрежения или гнева, и от волнения перо валится из моих рук. Однако еще большей смелости потребовало бы у меня решение смириться с полной безысходностью, не попытавшись излить свое отчаяние хотя бы на бумаге. Я люблю Вас, Каролина; я не должен писать об этом; думаю, мои слова рассердят Вас, но они рвутся из моих уст подобно неудержимому крику боли, непостижимой, наверно, для Вас. С Вашей подругой я держался смелее, и я говорил с ней о любви, которая Вам, может быть, покажется оскорблением. Увы! Желая избавить меня от напрасных надежд, она только раззадорила охватившую меня страсть, рассказав, в каком одиночестве вы пребывали до сих пор, с каким достоинством и благочестивым смирением Вы переносили ваше одиночество, поведав, сколько в Вас благороднейшей доброты, и я, очарованный Вашей совершенной красотой и неземной грацией, я еще сильнее полюбил Вашу добродетельную душу, столь возвышенную и чистую. Что ж, нисколько не надеясь на себя, я рассчитываю на Вас. Святое сострадание, из которого Вы пришли на помощь госпоже Жели, может быть, заставит Вас прислушаться к стонам несчастного. Всякая рана нуждается в милосердии, и вы простите мне мою любовь, как Всевышний прощает страждущих. Но как я узнаю, что ваше доброе сердце отпустило мне этот грех, гложущий мою душу? Кто скажет мне, что я не оскорбил Вас? О! Простите меня еще раз, но я должен это знать! Хоть одно Ваше слово — иначе я должен буду умереть. Да, я чувствую, что если бы у меня хватило сил промолчать, то я всю свою жизнь свято хранил бы в самом потаенном уголке души все отчаяние невысказанной любви; но раз уж я заговорил, то мне нужно знать всю меру моей вины. Ваше молчание скажет само за себя; и если в течение недели никто не уведомит меня, что я не вызвал презрения той, чей образ почитаем мной, словно образ спустившегося на землю ангела, то Вы больше никогда и ничего обо мне не услышите; ибо только в могильном безмолвии отчаяние может найти прибежище от презрения.

«Я совершенно уверен в монастырском садовнике; он передаст мне все то, что Вы сочтете нужным ему доверить».

За что же мне презирать Вас, сударь? Я не имею права считать греховным чувство, которое в миру ведет к законным узам; и если у Вас вырвались слова о любви несмотря на мое положение, то, видимо, только потому, что Вам не разъяснили как следует, что я отреклась от каких бы то ни было целей и надежд на этом свете, кроме как посвятить себя без остатка служению Господу. Итак, я Вас прощаю, и если этого прощения будет недостаточно для того, чтобы Вы обрели силы жить дальше, то знайте, что не только в миру обитают страдания, и в монастырском безмолвии таятся куда как более жестокие муки.

Я получил Ваше письмо, Каролина. Да, Вы чисты перед Богом, Вы, проявившая милосердие к безумцу! Однако Вы страдаете; разве ангелы тоже плачут? О! Неужели Вы, обладая способностью одним словом перечеркнуть отчаяние души моей и успокоить ее, неужели Вы безутешны? Не знаю, отчего Ваши муки, Каролина; но если в чьей-то власти, кроме Вас самих, прекратить их, то знайте, что есть у Вас один друг, который дышит только Вами и будет жить дальше лишь ради Вас. Простите меня за сумасбродное предположение, но если обет, который Вы должны вскоре произнести, продиктован тиранией опекуна или же кого-либо из Ваших наставниц, то будьте уверены: одно Ваше слово — и я сумею освободить Вас! Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, что такая грация и красота не имеет права добровольно обречь себя на погребение в скиту. Только полная безысходность или угрызения совести могут заставить человека уйти навечно в обитель мрака; а если добродетель и находит там убежище, то не раскрывается во всем своем блеске, не достигая основного земного предназначения — своим примером воодушевлять слабых и наставлять на путь истинный заблудших {357} . Неужели существо, сумевшее зажечь своей красотой столь пылкую страсть к его праведному сердцу, существо, которому небо обязано великим счастьем за всю ту радость, что оно может принести другим, неужели это существо должно жить в удалении от всех, включая меня, в равнодушии ко всем, в том числе и ко мне? Нет, это невозможно! Должно быть, есть какая-то темная сила, которую Вы не смеете оттолкнуть, заставляющая Вас пойти на столь ужасное самозаклание. О! Я все разузнаю, и если это так, если я не ошибаюсь, то горе тем, кто дерзнул на насилие над Вами! Мне известно, в чьих руках Ваша судьба! Я непременно повидаю этого Вашего опекуна и допрошу его с пристрастием! О! Теперь мое сердце разрывает не собственная печаль, а Ваша; Вы страдаете, Вы написали мне об этом, и, значит, я имею право… право взять Вас под защиту, а может, и спасти Вас… Теперь в жизни моей есть цель; я счастлив, я горд! Вы можете рассчитывать на меня.

«В этом же конверте вы найдете письмо госпожи Жели, предназначенное ее дочери. Я переправляю его через Вас, дабы оно миновало излишне придирчивые очи настоятельницы».

Если я и пишу Вам еще раз, сударь, если и совершаю еще один грех, то только для того, чтобы искупить предыдущий. Я свободна, сударь, и лишь по собственной доброй воле принимаю схиму; потрудитесь же воздержаться от каких-либо действий, могущих поставить под сомнение тот очевидный факт, что я счастлива своей участью. Никогда я не чаяла и не хотела никакой другой.

P. S. Вы найдете здесь же ответ Жюльетты ее матушке.

Сударыня, умоляю, прочитайте это письмо — оно написано уже не безумцем, опьяненным мгновением радости и надежды куда больше, чем отчаянием, а просто честным человеком, который имеет право на оправдание. Соблаговолите же его выслушать. Я неплохо знаком с обстоятельствами Вашей жизни; знаю, что у Вас нет ни родных, ни друзей, и Вам не от кого ждать совета или покровительства. При всем том, если бы Вы попали в монастырь в возрасте, достаточном для объективной оценки внешнего мира, то я скорее всего решил бы, что Вы ищете там избавления от одиночества, с которым не пожелали бороться по-другому. Но, раз вы с самого детства воспитывались людьми, прямо заинтересованными в том, чтобы вынудить Вас принять решение, отдающее им Ваше состояние, то вполне мог предположить, что Вас запутали или запугали, что угрозами, обманом, а то и силой Вам внушают мысль о необходимости шага, абсолютно, как я теперь знаю, добровольного. Подобное подозрение весьма позволительно, если учитывать Ваше одиночество; вокруг столько семей, которые никакой силой не могут вырвать своих чад из плена обязательств, принятых ими под властью искусно внушенных идей, столько плачущих матерей, которые не способны смягчить лютую прожорливость лицемерок в рясах, замутивших головы наивным воспитанницам и противопоставляющих материнскому горю пресловутое призвание, существующее на самом деле только в затуманенном сознании несчастных детей, попавших во власть святош. Я вполне имел право заподозрить в отношении Вас то, что верно для многих других. Именно так я и подумал, когда Вы признались, что монастырское безмолвие таит жестокие страдания. Я неправильно понял Вашу мысль — пусть это послужит моим извинением. Вы счастливы — вот все, что мне нужно, большего я не желаю. Я, правда, не могу понять такого счастья, уж простите меня великодушно. Мысли о мирских радостях столь далеки от владеющих Вашим сознанием идей, что Вы тем более не поймете меня, если я попробую рассказать о том, что Вас ожидает на другом пути. Каролина, у Вас нет матери, нет родных; но женщина, которая дает любимому священный титул мужа, обретает в его лице и мать и семью. Ее жизнь сладка от счастливой атмосферы нежности и теплоты приютившего ее дома, а будущее светло в ожидании того дня, когда маленькое существо потребует от нее святой материнской любви и вернет безмятежную любовь детства. Она полюбит и будет любима. В этих словах заключено все счастье, ниспосланное Богом людям. Я не говорю о любви Вашего избранника, каким безграничным обожанием он ответит Вам за данное ему счастье; Вы вряд ли сможете понять, Каролина, если я скажу, с какой гордостью он будет всем указывать на Вас со словами: «Она — самая красивая, самая достойная, самая целомудренная!» Еще меньше вы поймете, если я скажу, какое упоительное очарование таится в союзе двух сердец, живущих друг другом, объединивших две жизни в одну, в улыбках, адресованных друг другу, в общей радости от всего и везде: на шумном празднике, где они вместе предаются светским развлечениям, на тихой прогулке в лесу, где они мечтательно прислушиваются к пению птиц, или же на блестящем спектакле, где все завидуют их легкомысленно-веселому счастью, или когда, взявшись за руки, они возвращаются домой, доверительно перешептываясь о своих кротких чаяниях на прекрасное будущее и сиюминутных впечатлениях, или когда они остаются возле домашнего очага в кругу семьи и любящих друзей. Их счастье выглядит легковесным в окружении серьезных привязанностей, их преданность кажется великой тайной, ибо только они знают, насколько велика их любовь. Ах! Сколько во всем этом невыразимого блаженства, против воли переполняющего сердце! Но, чтобы осмелиться мечтать о нем, чтобы обрести в нем надежду, утишающую боль, нужно пройти через любовь и страдания; а вы не любите и в то же время счастливы; нужно почувствовать себя проклятым, завидующим счастью ангелов, а вы и так словно на небесах; нужно быть мною, но не Вами. Прощайте же, Каролина, прощайте. Вы не услышите больше обо мне. Господь, видимо, только затем посылает ангелов на землю, чтобы сеять отчаяние и смерть!

Десять дней назад монастырский садовник передал предназначенный мне пакет; в безумной надежде я вскрыл его, дрожа от предвкушения. Но увидел лишь ответ Жюльетты ее матушке на письмо, что я отправил вместе с тем, в котором сказал Вам последнее прости. Рассказать, какой страшный удар пришлось мне выдержать, просто невозможно; все равно, как сияющие небеса разом померкли и низвергли вас во тьму. Должно быть, такую боль испытывают умирающие в миг отхода в мир иной; но поскольку мои страдания не закончились, значит, я остался, к сожалению, на этом свете. Когда боль моя слегка утихла, я отправил письмо Жюльетты госпоже Жели, пребывая в совершенно подавленном состоянии. И тогда мне вдруг подумалось, что письмо это, раз его касались Ваши руки, принадлежит мне; и любой ценой я решил вновь прикоснуться к нему. В нем должны быть известия о вас — это я понимал, и если бы оно вновь попало мне в руки, то не знаю, удержался бы я своем безумии от того, чтобы не распечатать его… Но письмо уже ушло, и, не в силах дотронуться до него, я решил узнать его содержание. Я пришел в Отрив, к госпоже Жели, и спросил, какие есть новости от ее дочери. «У нее все прекрасно», — проворковала она. Долго не смел я заговорить о Вас; наконец в смущенном трепете я пробормотал Ваше имя, и госпожа Жели ответила буквально следующими словами: «Жюльетта пишет, что ее подружка очень переменилась; ночи напролет она плачет, а днем молится без конца». Я повторил про себя эту фразу и ушел. Разум мой помутился. Словно на крыльях долетел я до монастырских стен, и только в тот момент, когда собрался стучать в ворота Вашей темницы, вспомнил, что между нами есть и более серьезные препятствия. О! Стены — не помеха, я протаранил бы их собственным лбом, если бы это послужило Вашему спасению; но остатки рассудка подсказали мне, что не нужно открыто проявлять безумие, за которое Вас могут наказать. Всю ночь я бродил вокруг обители Вашего горя, страдая и плача вместе с Вами. Меня приводило в бешенство собственное бессилие. О! Каролина, выслушайте меня; вы страдаете, вы исходите слезами — я знаю; от чего же Вы отчаиваетесь, как не от безвыходности Вашего положения? Положитесь же на человека, который никогда не изменял слову чести, и я вырву Вас из казематов, а затем Вы никогда больше обо мне не услышите, если того пожелаете. Или же я ошибаюсь, и Ваши печали происходят оттого же, что и мои? Может быть, вы любите кого-то и страдаете от разлуки? Что ж! Если это так, то найдите в себе смелость признаться, и ваш возлюбленный станет мне братом; я разыщу его и, несмотря ни на какие препятствия, соединю Вас с ним, а потом опять исчезну из Вашей жизни. Вы не увидите меня с того момента, когда обретете счастье… Я убегу как можно дальше от Вас, ибо возненавижу того, кто дал Вам его… Одно лишь Ваше слово, прошу Вас как о милости! О! Доверьтесь мне, Каролина, ведь любовь — тоже религия, и у нее есть свои мученики, с радостью жертвующие собой ради культа, которому они себя посвятили. Я жду. Подумайте о том, что я жду и что если не услышу от Вас в ближайшее время ничего определенного, то уже не смогу обещать того, что мог бы сделать сейчас. Будьте милосердны ко мне, пожалейте и себя.