Чтение онлайн

— Матье! Возвращайся немедленно, несносный бесенок! — раскричался старик в полном исступлении.

Никакого ответа не последовало — мальчишка пропал, словно его и не было. Невыносимый ужас охватил Луицци, и он бросился к тому месту, где исчез подросток. Анри, последовав за бароном, остановил его в десяти шагах от Брюно, продолжавшего неистово призывать Матье.

— Этот мальчишка уже черт знает где, — сказал лейтенант. — Вы же видели, как далеко колыхалась трава там, куда он побежал.

Луицци уже собирался рассказать Анри о своих смутных опасениях, как вдруг они услышали позади глухой удар, а потом страшный крик, и дружно обернулись. Папаша Брюно еще стоял, вытянувшись на цыпочках и обхватив руками голову; лицо его свело в нечеловеческой судороге; молодые люди бросились к нему, но не успели приблизиться, как старик рухнул лицом вниз, раскинув руки; тут они обнаружили, что затылок его разбит страшной силы ударом, нанесенным сзади.

Луицци и Анри в ужасе переглянулись, а затем стали растерянно озираться. Все вокруг было тихо и спокойно; доносились только все приближавшиеся голоса солдат. Возможно, Луицци и не отличался никогда особенной смелостью, но Анри-то считался храбрым рубакой; тем не менее от страха лица обоих молодых людей покрыла мертвенная белизна. Луицци хотел было что-то произнести, но губы его зря шевелились — голос застрял в мгновенно пересохшем горле, словно раздавленный неподъемным грузом; души обоих провалились в пятки, и они застыли, похолодев. Послышавшийся вдруг легкий шорох заставил их встать спиной друг к другу, будто они собирались защищаться от неведомого противника, который угрожал им с разных сторон. Они простояли в диком напряжении чуть ли не минуту, прежде чем сообразили, что этот шорох происходит от последних судорог бедняги Брюно, корчившегося в объятиях смерти. В общем порыве жалости они склонились над умирающим, чтобы, насколько это было возможно в их положении, облегчить его страдания, но одна и та же мысль об опасности заставила их приподняться и внимательно оглядеться по сторонам. Вокруг не замечалось никакого шевеления, но они еще теснее прижались друг к другу спинами. Вскоре страх, продержав их в оцепенении несколько минут, неожиданно разрядился криками и беспорядочными действиями. Луицци достал платок и, размахивая им над верхушками дрока, принялся звать пронзительно и перепуганно:

— Сюда! Сюда! На помощь!

Анри завторил ему надтреснутым голосом. Возбуждение, вызванное пережитым ужасом, овладело ими с еще более могущественной силой, чем предшествующее оцепенение, ибо они продолжали крутить над головой платками и вопить, даже когда уже находились в окружении солдат.

Луицци сбивчиво рассказал подошедшему капитану о последних печальных событиях. В это время солдаты вынесли из зарослей тело малыша Матье. Следы глубоко впившихся в шею несчастного подростка пальцев ясно свидетельствовали о причине его смерти.

Крики Луицци и Анри о помощи отвлекли большую часть солдат, разорвавших таким образом круг, который они медленно и методично сужали вокруг руин старого моста; вскоре пришлось признать, что шуаны, воспользовавшись беспорядком, который они спровоцировали жестоким двойным убийством, проскочили между рядами жандармов и исчезли за пределами поля; ни одного мятежника не удалось обнаружить ни в указанном жандармам логове, ни в ходе поспешно организованной погони.

Меж тем барону, отправившемуся за Каролиной к Жаку, выпала горькая участь известить несчастного крестьянина о смерти его отца и сына.

Мысли о счастливых новостях для Каролины отступали перед предстоявшей ему тяжкой обязанностью. С дрожью в душе он пустился в обратную дорогу к дому фермера, в то время как Анри, с которым он условился о встрече в Витре, остался с солдатами. Подойдя к загородкам перед хутором, он остановился на минуту в нерешительности. Никто не выходил из закрытого дома.

Он отбросил колебания и вошел; все домочадцы Жака собрались в первом просторном помещении. Глава семейства сидел возле очага; Марианна рыдала, уткнувшись в колени мужа; батраки и служанки сторонились по углам, со страхом глядя друг на друга; маленькие дети, плача, сгрудились вокруг отца и матери, а Каролина стояла возле них с горестным видом. При появлении барона Жак приподнялся:

— Мы все знаем, сударь.

— Откуда? — изумленно вскрикнул Луицци. — Кто успел вам рассказать?

— Один старый друг нашей семьи… Он проходил здесь… Его зовут Коротыш.

— Коротыш! Но ведь это он стрелял в вас ночью! Это ему Бертран указывал на вашего отца как на будущую жертву, — я уверен в этом!

— Коротыш! — повторил Жак, грозно уставившись на отшатнувшуюся жену, казалось, уничтоженную его взглядом.

Ни слова не прозвучало в беззвучном диалоге мужа и жены. Жак, обливавшийся тяжелыми каплями пота, отер лоб тыльной стороной руки и обратился к Каролине в спокойном, не выражающем никаких чувств, тоне:

— Сестра Анжелика, вы обрели своего суженого. Что ж, выходите за него, если это единственный ваш избранник. Больше вам здесь делать нечего. Прощайте.

— Но я не хотела бы оставлять вас в такой скорбный момент…

Жак больше ничего не сказал, но брови его недовольно нахмурились, и повелительным жестом он указал монахине на дверь. Вместе с Луицци они покинули крестьянский дом.

Когда Арман и Каролина отошли подальше от крестьянского дома, погруженного в безутешную скорбь, барон поведал сестре о своем свидании с Анри; но рассказывал он как человек, который стремится к определенной цели, то есть опуская некоторые подробности, например, странные ответы лейтенанта, его недоумение и холодность при встрече, и приписывая Анри удивление и радость, от чего Каролина чарующе раскраснелась. Меж тем, поскольку она упорствовала в желании узнать, какие клеветнические измышления заставили ее возлюбленного вернуть столь невежливым образом их переписку, Луицци, не находя в себе мужества признаться в некоторой поверхностности своего объяснения с Анри, не нашел ничего более умного, кроме как приписать происхождение сплетен некоей личности, чей облик как нельзя лучше соответствовал самому нелестному мнению о ней, а именно, госпоже Барне. К тому же в данный момент Каролина не имела никакой возможности лично удостовериться в справедливости его слов. Почтенная госпожа Барне, жена нотариуса, с ее сварливым характером, с ее безграничной привязанностью к бесконечному штопанью мужниных чулок и неизменной любовью к пробиванию излишне длинным и язвительным языком солидных брешей в чужой репутации, госпожа Барне и оказалась, по словам барона, первоисточником ложных сведений, которые, должно быть, и продиктовали Анри его необдуманный поступок.

Каролина легко позволила себя убедить, и они быстро пришли к согласию относительно дальнейших действий; первым делом ей необходимо было уйти из местного отделения религиозной обители, в которое ее направили, а чтобы избежать непременных и наверняка продолжительных пререканий с монахинями, они сочли за лучшее не возвращаться туда вовсе, а немедленно идти в Лаваль.

Однако обоих смущало одно обстоятельство — полное отсутствие денег. Решив, что с помощью Анри будет не так трудно преодолеть это препятствие, барон предложил отправиться сначала в Витре, что они и сделали. Устроившись на самом захудалом постоялом дворе, Луицци оставил там сестру и разыскал Анри. Лейтенант, несмотря на недавнее ранение, не лежал в постели; сидя за столом, он что-то увлеченно писал. Просьба Луицци привела его в полное замешательство; он невнятно пробормотал какие-то маловразумительные извинения, хотя нет ничего неправдоподобного в том, что из нищенского жалованья младшего офицера не выкроишь никаких сбережений.

Барон, которому с его двухсоттысячной рентой казалось удивительным, что известный в своем городе человек не может чуть ли не сходя с места раздобыть парочку тысяч франков, непринужденно предложил Анри занять деньги у товарищей по оружию или же в казначействе полка. На что лейтенант в крайне раздраженном тоне ответил, что не собирается залезать в тощие кошельки столь же нищих, как и он, офицеров, после чего добавил:

— Это вам не Париж, сударь; там меня нисколько не затруднило бы достать сумму, чтобы вам было на что покинуть этот проклятый край, пусть бы мне пришлось заложить собственные эполеты! Но в этой дыре нет даже самого занюханного ломбарда. Воистину Бретань — страна дикарей!

Барон немало подивился убежденности Анри в том, что наличие ломбарда является мерилом цивилизованности, однако понял, что тот никак не поможет ему вырваться из столь затруднительного положения. Лейтенант, вполне очевидно, сам был гол как сокол и, судя по всему, что видел Луицци, проявлял такую щепетильность по отношению к кошелькам товарищей и полковой кассе только потому, что ранее уже не раз запускал туда руку.

Как бы то ни было, у барона от встречи с Анри остался на душе не самый приятный осадок. Тем не менее, поскольку он уже выработал для себя столь прекрасную манеру поведения, выбрав себе благообразную роль готового на любые жертвы покровителя и любящего брата, то ему пришлось немало потрудиться, чтобы переубедить себя и разрушить досадное впечатление. Он сказал себе, что для юного лейтенанта вполне естественно залезать в долги и что, как и у всякого искусного соблазнителя из хорошей комедии или веселой оперетты, все ценные бумаги в его карманах исчисляются лишь количеством любовных записок.

Луицци возвращался на постоялый двор, где оставил Каролину, размышляя примерно в таком духе, как вдруг удивленный вскрик и названное кем-то его имя вырвали его из задумчивости. Он увидел, как некий путешественник сошел с дилижанса, остановившегося для смены лошадей; то был не кто иной, как господин Барне, нотариус.

— Черт побери, — обрадовался Луицци, — само небо посылает вас мне, не иначе!

— И не иначе, как оно помогло мне встретить вас. Где вас носило целых полтора года? Я писал вам, писал, но все без ответа.