Мемуары Дьявола
Шрифт:
— Она на самом деле так набожна?
— Настолько, что носила власяницу.
— Как власяницу?
— Да вот так, власяницу.
— Где, черт возьми, их берут в наше-то время?
— Там, где люди твоего сорта не могут их увидеть, тем более что женщины, которые их носят, не имеют привычки выставлять себя напоказ.
— Должно быть, это занятное зрелище — богомолка!
— О да! — Дьявол сладострастно облизнулся. — Вот уж кто необычайно вкусен, чрезвычайно пикантен, восхитительно сладок! Влюбленная святоша — это рагу с медом и перцем: сладость и горечь обволакивают и обдирают нёбо, но для такого лакомства желудок должен быть покрепче твоего. Чтобы вкушать подобного рода любовь, нужно иметь закаленный желудок, такой, как у моего обжоры-архиепископа, кстати, нередко сластолюбие и чревоугодие прекрасно себя чувствуют под одним и тем же платьем. Но вернемся к нашей богомолке в исповедальне. Вот наш диалог…
— Так там был ты?
— Везде, где зло, там и я. Говорил аббат Молине, но суфлером был я. Итак, спокойно, елейным голосом я говорю моей курочке: «С тех пор как я стал вашим духовным наставником, дочь моя, я признаю, что во многом вы на правильном пути к спасению. Но меня терзает сомнение. Когда встречаешь добродетель такой чистоты, как ваша, кажется, что она претендует на совершенство, но разве можно обладать тем, что принадлежит лишь Господу Богу?»
— Это ты сказал, Сатана?
— А почему бы и нет? — ухмыльнулся Дьявол. — Бог совершенен, ведь он создал меня. Он совершенен уже потому, что он это сделал, ибо, если зло исходило бы не от меня, ему самому пришлось бы этим заниматься, и тогда к черту покатилось бы все его совершенство. Но ты меня без конца перебиваешь. На мои слова святоша ответила:
«Я хорошо подумала и, уверяю вас, не вспомнила ни одного другого греха, кроме того, в котором уже призналась».
«Но зачастую грехи совершаются по незнанию».
«Какие грехи, отец мой?»
«Серьезные».
«О, я от них избавлюсь! Говорите, я слушаю вас».
«Ответьте мне искренне: сколько времени прошло со дня ваших родов?»
«Полтора года».
«Полтора года! Два раза по девять месяцев, — произнес я мрачным голосом, — целых восемнадцать месяцев вы жили целомудренно, соблюдая воздержание?»
«Я замужем, отец мой, и полагаю, что подчинение желаниям мужа не означает нарушения устоев веры».
«И каков результат исполнения этих желаний?»
«Отец мой, я не знаю, что ответить и…»
«За эти восемнадцать месяцев у вас не родились дети?»
«Нет, отец мой, мои последние роды были крайне тяжелыми, и доктор предупредил меня о нежелательных последствиях, если я решусь родить еще одного ребенка».
«Какой позор!» — воскликнул я.
«У меня слабое здоровье…»
«Презренное создание! — Я перешел на шепот. — У тебя слабое здоровье, чтобы произвести на свет дитя, желающее родиться, но у тебя достаточно сил, чтобы подчиняться желаниям мужа, как ты изволишь выражаться. Теперь ваш союз не представляет собой священные узы, отныне — это вызывающее отвращение распутство, противоречащее воле Господа, который говорил: плодитесь и размножайтесь».
«Но я думала…» — задрожала она.
«Ты думала, несчастная! — Я негодовал. — Ты думала, это и привело тебя к падению: самомнение и тщеславие. Ты думала!»
Я произнес несколько восклицаний и пробормотал какие-то обрывки латинских слов, поскольку несколько «um», «us» или «o», вовремя произнесенные после шевеления губами, производят впечатление отличной церковной латыни. Я сделал вид, что успокоился, и объяснил кающейся грешнице, что наши ученые отцы теологи рассматривают как один из семи смертных грехов любое удовольствие, не имеющее никакой цели кроме наслаждения, и нагнал на нее страх столь долго продолжающимся детоубийством, соучастницей которого она стала.
— Да она дура, — рассмеялся Луицци, — и стоила того, чтобы наткнуться на такого же.
— Господин мой, — заметил Дьявол, — я знаю женщину, которая девять раз меняла исповедника, чтобы получить отпущение своего греха, и даже искала священника, который бы не задавал бы ей подобных вопросов. В конце концов она отказалась.
— От чего? — удивился Луицци. — От греха?
— Нет, от отпущения. Но в данном случае все было по-другому.
— И чем же все закончилось? — поинтересовался Луицци.
— Она заявила мужу, что он должен спать отдельно, во всяком случае до тех пор, пока не захочет третьего ребенка.
Сначала муж кричал — она была непреклонна; потом требовал — она отвечала как экзальтированная святоша; он относился к ней как к сумасшедшей, она к нему — как к низкому развратнику; они раздражались, оскорбляли друг друга, сердились, потом возненавидели один другого. В результате удачно запущенного мною дела жена ходит каждое утро исповедоваться, а муж по ночам уходит в город.
— Вот как? — засомневался Луицци. — Ты не врешь?
— Если не веришь, — заявил Дьявол, — давай поднимемся к ней, мы уже у дверей госпожи д’Арнете.
— Нет, спасибо. Попросить остановиться?
— Не стоит, — ответил Дьявол.
— Тогда открой дверцу.
— Не стоит, — снова сказал он.
— Опусти стекла.
— Не стоит, — повторил Сатана.
Он провел ногтем по периметру оконного стекла, оно выпало, будто его вырезали наилучшим алмазом стекольщика, и Сатана тут же выскользнул через импровизированное отверстие.
В то же мгновение Луицци вспомнил, что взял с собой Дьявола не для того, чтобы выслушивать историю госпожи д’Арнете, и схватил его за ногу, но остался лишь с туфлей в руке. Барон уж было отчаялся, но Дьявол, зацепившись за дверь, просунул голову в окно.
— Верни туфлю, — крикнул он барону.
— Расскажешь историю госпожи де Серни?
— Господин де Серни был одним из самых красивых мужчин своего времени и одним из самых распутных. Отдай туфлю.
— Историю госпожи де Серни!
— Господин де Серни ездил в Экс и вел там такой веселый образ жизни, что чуть не умер благодаря одной очаровательной, свежей как роза, девушке. Верни мне туфлю!
— Рассказывай историю госпожи де Серни или не увидишь своего башмака!
— Господин де Серни, выкарабкавшись после длительной болезни, которой его заразила милая девушка, отказался от развратной жизни, вернулся в свет и влюбился в девицу Леони д’Ассембре.
— Наконец мы у цели! И Леони д’Ассембре…