Чтение онлайн

— В пятой у нас старик Кукушкин и Стус.

— Да как же? Высокий такой, худощавый, волосы длинные, как у артиста.

— Я же говорю, что там артист, Стус его фамилия.

— Какой такой Стус? — удивилась старушка. — Это никакой не Стус, а Павел Введенский, приемный сын нашего покойного батюшки, отца Дионисия. А родные его отец-мать в Питере погибли в гражданскую. Вот и дал ему Дионисий свою фамилию — Введенский. Я-то думала, что он в Германию удрал или пропал от карающей руки, а он целехонек, в Риге угнездился. Да еще и лечится!

— Путаете вы, мамаша, — рассмеялся Дарзинь, — Он в рядах Советской Армии сражался, нашу землю освобождал, немцев гнал до Берлина, зачем ему в Германию удирать?

— Не может этого быть, доктор!

— Как не может быть! Стус со мной в одном полку служил. Так что я знаком с ним давно. Это вам просто показалось. Мало ли похожих людей. Ваш Введенский действительно где-нибудь в Германии или еще дальше, а это Стус, известный скрипач.

Старушка недоверчиво смотрела Дарзиню в глаза и отрицательно качала головой.

— Может, он теперь и Стус или еще кто, всякое может быть…

— Ну как доказать вам, что вы ошибаетесь, — развел руками Дарзинь.

— А доказывать нечего, может, вы и правда не знаете. А я его знаю с детства. Он и тогда на скрипке играл. Кончил десятый класс в Новгороде и приехал домой в Покровское. Потом на день, на два стал пропадать из дому. И тут вот к концу лета, значит, тридцать шестого года завел с отцом Дионисием беседу. Мол, спасибо вам, отец, за хлеб-соль, а только жалею я теперь, что взяли вы меня в свою семью. В духовном сословии вырос, и фамилия у меня духовная — Введенский. Не будет мне ходу с такими данными да и только. А вековать в Покровском не хочу.

И исчез, значит, из села. Разыскивал его отец Дионисий долго, да все напрасно. Ни слуху ни духу о Павле не было. Объявился он весной сорок третьего года, когда село под немцами было. Приехал не один, а с солдатами. И сразу в церковь, снимать иконы. Складывают на пол, грузят в машину, значит, собираются. И все Павел руководит. Отец Дионисий взбежал на амвон, руки к небу воздел, молится, чтобы господь бог защитил достояние свое. Совсем обезумел. Да и стал читать анафему Гитлеру. Сбежал вниз, бросился на солдат. Что тут началось! Отца Дионисия застрелили. Погрузили они иконы в машину и уехали.

Старушка кончила свой рассказ, и в кабинете воцарилось молчание.

— Вы и теперь мне не верите, доктор? — спросила Шмакова и вздохнула.

— Верю, — Дарзинь сидел, низко склонив голову. Утром Дарзинь пришел в Комитет госбезопасности.

17

Стус вернулся из перевязочной в палату и сразу лег. Смутное беспокойство, которое он ощутил вчера вечером, постепенно переходило в предчувствие реальной опасности. Откуда она надвигалась, он не знал, и лихорадочно пытался определить свою позицию на тот случай, если придется на ходу принимать мгновенное решение.

Но он был достаточно умен, чтобы не понимать главного — если он действительно оказался в поле зрения чекистов, то их подозрения опираются на неопровержимые факты. Оставалось одно: сделать все возможное, чтобы вообще избежать встречи с чекистами. Его пребывание в больнице отдаляло эту встречу на время. Казалось, за эти дни можно было обдумать все в спокойной обстановке. Но покоя не было. Он обдумывал возможные варианты исчезновения из Риги по выходе из больницы, но его мысли, помимо воли, возвращались к старухе, которая так внимательно смотрела на него, когда он выходил в коридор. Сначала как-то не придал этому значения. Старуха как старуха. Простое любопытство. Но чем больше думал о ней, тем больше находил в ее облике что-то знакомое. Где и когда он встречал это лицо? Он вспомнил. Это же тетка Варвара, родственница его приемного отца. Варвара-схимница, как ее звали домашние. Даже свой белый больничный головной платочек она закалывает у подбородка английской булавкой, как когда-то закалывала черный. Это она! Стуса словно что-то толкнуло и подбросило на кровати. Он сел и испуганно оглянулся на старика Кукушкина, лежа читавшего газету.

Что если Варвара подойдет к нему в коридоре и назовет его по имени: Павел, а не Алексей? у него уже не было сомнения в том, что старуха узнала его. Но разве можно было предвидеть такой оборот дела заранее?

Чекисты были далеко. Тетка Варвара была здесь, рядом. Опасность разоблачения неожиданно подступила вплотную. Здесь оставаться нельзя. Сейчас, немедленно, надо принимать решение.

После врачебного обхода Кукушкин выпил свой чай укрылся с головой и уснул.

Стус попробовал разбудить, легонько потряс за плечо, но Кукушкин только перевернулся на другой бок.

Тогда он подошел к двери, прислушался, В коридоре стояла тишина. Плафоны погасли, лишь в конце коридора светилась настольная лампа на столе дежурной сестры. Стус плотно закрыл дверь, посмотрел на старика Кукушкина. Тот крепко спал. Подошел к открытому окну и тихо лег на подоконник. Осторожно перекинул правую ногу, потом левую…

До кладбища Стус дошел еще затемно…

Уже давно взошло солнце, и его слепящий диск прополз четверть небосвода, а Стус все еще лежал в кустах. Больничная одежда привлекла бы внимание любого человека, оказавшегося поблизости. И он лежал тихо, боясь пошевелиться.

Там, за оградой, кипит жизнь с ее постоянным шумом, звоном и грохотом. В хорошую погоду сияет солнце и дует ветерок, который приносит с юга еле уловимый, чуть терпкий аромат разомлевших на солнце трав, а с севера — ту особую, ни с чем не сравнимую свежесть, по которой угадывается близость моря. А здесь, на кладбище, всегда царит прохлада и полумрак. Густые ветви каштанов и лип в боковых аллеях сплелись над головой и едва пропускают дневной свет.

Здесь даже птичьи голоса особенные. Птицы не выводят нескончаемые рулады, они даже не поют, а как бы тихо переговариваются друг с другом. Даже скандалистки-сороки не ссорятся между собой. Они чинно разгуливают по усыпанным песком дорожкам, чем-то напоминая дам, одетых в траур.

Наконец, невнятно бормоча и качая кудлатой головой, около могилок появился “Черный беркут”. Стус тихонько позвал его. “Беркут” приблизился и раздвинул кусты. Глаза его округлились.

— Я здесь с ночи. Никто об этом не знает. Спрячьте меня туда, — Стус указал рукой на могилки.

“Беркут” словно оцепенел.

— Важное сообщение, — выдохнул Стус.

Эта фраза, казалось, подстегнула “беркута” и он отступил в сторону, давая Стусу дорогу. Тот пополз, извиваясь ужом, и лег около могилы. “Беркут” постоял с полминуты, внимательно оглядываясь по сторонам, и Стус увидел, как тяжелая каменная плита с беспорядочно высеченными именами Зенты и Айны начала медленно подниматься, открывая черный, дохнувший сыростью, провал. Стус сполз туда ногами вперед. Как в пасть бегемота.

Пройдя коридором, они оказались в комнате, стены которой были выложены кирпичом. “Беркут” подошел к столику и зажег керосиновую лампу. Усадил Стуса на табурет, а сам сел напротив на продолговатый оцинкованный ящик.

— Несколько дней назад мой человек проник в квартиру сестер Саулите, но там не оказалось ни одной картины, — сказал “беркут” в раздумье.

— Все картины, в том числе и “Вечер”, сестры передали на выставку в музей латышского и русского искусства.

— Это и есть ваше важное сообщение? — мрачно усмехнулся “беркут”.