Чтение онлайн

Вообще, тревожное предчувствие катастрофы охватывает всякого, кто знакомится с историей и предысторией Мэрилин на любом этапе существования ее семьи. Смерть деда, бабки и матери в психиатрических клиниках; смерть дяди от самоубийства на нервной почве; смерть отца (во всяком случае, человека, которого сама Мэрилин одно время считала своим отцом) в автомобильной катастрофе; смерть самой Мэрилин — какую версию ни взять (убийство или самоубийство)… Тут поневоле заговоришь о роке. Тем более когда поистине роковым для Монро становится безумие — пожизненное безумие, смерть в безумии, смерть от самоубийства… Становится не по себе перед портретом этой обаятельной, цветущей, улыбающейся блондинки, когда узнаешь, какое количество драм, психологических и психических комплексов скопилось в семействе Монро на пороге ее жизни, в которую она, ничего не ведая, вступила шесть с половиной десятилетий назад.

Относительно предков Мэрилин (а о них не сохранилось почти никаких сведений) мнения биографов различны. Многие считают (правда, без убедительных оснований), что по материнской линии Мэрилин потомок пятого президента США Джеймса Монро. (Первой эту идею, по-видимому, высказала Грэйс Мак-Ки, подруга матери Мэрилин, волей обстоятельств ставшая опекуншей девочки. «Она была Монро, — сказала тетушка Грэйс. — У меня есть все бумаги и письма, я храню их для твоей матери. И в них сказано, что она была родственница президента Монро… Потомком по нисходящей».) Однако, например, Морис Золотов, один из первых биографов Мэрилин, полагает, что ее предки «были обыкновенными бедными людьми и жизнь их не освещалась в газетах, стерлась и из памяти их друзей, их переживших».

Биографам семья Монро известна только в трех поколениях, и историю ее обычно начинают с Деллы Мэй Хогэн, рыжеволосой красавицы с голубыми глазами. Она из фермерской семьи, еще в девяностые годы обитавшей в штате Миссури, где Делла и родилась в 1876 году. Трудности при сбыте сельскохозяйственной продукции, тяжесть фермерской работы и надежды на иное, менее обременительное существование заставили семейство Хогэн переехать в Калифорнию. Произошло это в конце девяностых годов, и уже в 1899 году Делла вышла замуж за некоего Отиса Элмера Монро, о котором Мэрилин позднее говорила, что он «работал в Мехико художником и маляром, трудился и на нефтяных приисках». В 1900 году они действительно переехали жить в столицу Мексики (там жизнь была дешевле), и в декабре того же года родился их первый ребенок [2] — девочка, которую они назвали Глэдис и которой впоследствии суждено было стать матерью Мэрилин. По тем скудным сведениям, что дошли до нас, конечно, трудно как следует судить о семье, о ее социальном статусе, о жизненных корнях и традициях. Еще труднее говорить о таком постороннем, фактически случайном человеке, каким оказался первый муж Деллы. Мэрилин говорит, что он был художником и маляром. Странное, надо сказать, сочетание для нашего века, особенно если учесть, что малярами принято часто называть плохих художников. Между тем и в том и в другом (точнее: либо в том, либо в другом) — корни. Мэрилин говорит, что «об актерском даровании у кого-либо в семье никогда не слышала». Собственно актерского дарования могло и не быть — довольно и художественного, но для этого Отис Э. Монро должен был быть именно художником, а не маляром!

Как бы то ни было, а брак Деллы с Монро закончился разводом, и бывшего художника-маляра поместили в психиатрическую лечебницу. Трудно сказать, был ли он первым в этой семье, кто кончил свои дни подобным образом, но отныне фраза «и его (ее) поместили в психиатрическую лечебницу» станет для семьи Монро печальным рефреном. Вскоре Делла вновь вышла замуж, на этот раз за человека, о котором известно еще меньше, нежели о ее первом муже. Мы знаем, что его фамилия — Грэйнджер и что по профессии он — инженер-нефтяник. Примерно к 1919 году Делла со своим нефтяником перебралась в Хоторн [3] . Однако нефтяная компания, в которой работал Грэйнджер, направила его в Индию, и произошло это в сентябре 1925 года. Уехал он туда один, пообещав, что, как только устроится, вышлет деньги на билет. Полагаю, читатель не очень удивится, когда узнает, что никаких денег жене Грэйнджер, конечно, не выслал. Более того, по всему судя, складывалось так, что перевод на работу в Индию Грэйнджер организовал сам, полагая, что с женитьбой явно поторопился. Как только это соображение стало очевидным и для Деллы, ее охватила глубочайшая меланхолия, чреватая иногда подлинным психозом со всеми его медицинскими подробностями. В наимрачнейшем настроении, но с той истовостью, какая обычно присуща фанатикам, Делла направилась в Индию на собственный страх и риск — в погоню за беглым супругом.

Черная меланхолия, истовое до фанатизма упрямство и ощущение глубокой обреченности, дурных предчувствий, обуревавших Деллу, — все это обрушилось на незадачливого супруга, как только его рыжеволосая и голубоглазая жена отыскала-таки его в сказочном далеко за тридевять земель. Грэйнджер понял, что Делла действительно и серьезно больна и что возвращаться вместе с ней в Штаты означало бы подвергнуть себя риску сожительства с безумной женщиной, существования тем более тягостного, что альтернативой ему могло быть только радикальное событие — развод либо уход в небытие. Решение его созрело и было окончательным: возвращаться с Деллой в Штаты Грэйнджер наотрез отказался. Развелись ли они официально, неизвестно, но Делла вернулась в Хоторн со всем тем, что было при ней до брака с Грэйнджером — острым и безнадежным чувством одиночества. (Странно, конечно, что я говорю и говорю о Делле, о ее жизни, мужьях, разочарованиях и настроениях, хотя известно, как я уже сказал, об этом очень мало. Но, знакомясь далее с жизнью деллиной внучки, мы еще не раз встретимся с теми же чувствами, с той же глубокой меланхолией, ощущением обреченности и в то же время с фанатическим упорством, с каким Мэрилин рвалась туда (например, в президентскую семью), куда вход ей был заказан. Нет, она не обезумела, как Делла (что бы там ни говорили), но ее по-детски беззаботная улыбка все чаще к концу жизни становилась резиновой, скрывая под собой все то же безысходное одиночество, все тот же невообразимый, непредставимый для обычной. — семейной — женщины жизненный пессимизм, бездонную обреченность, тщету любых порывов.)

Итак, одиночество, горечь, разочарование, меланхолия расшатали, растрясли, сместили и без того непрочное душевное равновесие Деллы Хогэн-Монро-Грэйнджер. Но от природы она была упрямой и темпераментной — глубокая меланхоличность причудливо сочеталась в ней с внутренним пожаром, то слегка тлеющим, то беспредельно, неостановимо разгорающимся, с огневой страстью, с горячим темпераментом, пылкими чувствами. Она не сдавалась, она не хотела признавать, что потерпела жизненное поражение. Духовные силы ее сопротивлялись душевному кризису, и это свойство деллиного характера, унаследованное ее внучкой, никак не хотят признать биографы Мэрилин, последние годы ее жизни замечавшие лишь кризис и не желавшие принимать всерьез попытки его преодолеть. В Делле самым удивительным казалось то, что каждый из своих припадков (а они, как и все в этой женщине, были сильными и разрушительными), всякое погружение в самые глубины до отчаяния безнадежной депрессии она потом, постфактум, стремилась осмыслить, проанализировать, что ли. Это было своего рода самолечением. Она была неудачницей, но яростной, несдающейся неудачницей.

Неудачи в браках с Монро и Грэйнджером, разочаровавшие Деллу в людях вообще (что также унаследовала Мэрилин), во-первых, внушили Делле богопочитание, сделали ее истовой прихожанкой, а во-вторых, лишили ее всякого сочувствия и даже потребности помочь дочери, практически полностью повторившей Деллину судьбу. Эти, казалось бы, взаимоисключающие свойства — религиозность и бесчувственность к чужим несчастьям (да и не чужим даже — к бедам собственной дочери) — оказались вполне совместимыми. Не вообще, не в принципе, но именно для Деллы. С ее характером и темпераментом смотреть в собственную дочь как в зеркало и узнавать в ней себя, свои несчастья, свою неудачливость, свои катастрофы — что могло быть длятакойженщины мучительнее? Разве дочь, повторившая всю ее судьбу, не есть еще одно доказательство ее собственного краха? Деллу охватило нечто вроде прострации — абсолютной (до глубины души, от сердца) апатии, безразличия, нечувствительности. Но и религиозность Деллы оказалась внешней, по случаю, от отчаяния, от отсутствия внутренней, подлинной духовности — впрочем, винить ли в этом Деллу, а если винить, то только ли ее? Да и храм, христианская община, к которой от безысходности прилепилась Делла, организовались в основном на коммерческих интересах, на своего рода религиозном гангстеризме, а не на символах, не на догматах веры.

В этом смысле примечательна история этого храма, ставшего на несколько лет духовной обителью для Деллы, — история краткая и, как кажется, выразительная для той эпохи. В 1924–1925 годах в Лос-Анджелесе некая Эйми Семпл Мак-Ферсон основала церковь под названием «Энджелус Темпл» (Храм Ангела), что обошлось ей в миллион долларов. Действуя словно заправский гангстер тех лет — где лаской, где таской, — занимаясь своего рода церковным рэкетом, эта авантюрная, энергичная женщина за какие-нибудь год-два прославила свой евангельский бизнес по всей Калифорнии. Ее поддерживала пресса, и с ее помощью пуританизированная система моральных принципов и чуть ли не принудительного повседневного соблюдения Христовых заповедей, столь близкая сердцу настоятельницы Храма Ангела, захватывала все новых и новых последователей, от которых, кстати говоря, требовалась абсолютная преданность — и духовная, и, что важнее, финансовая.

Среди многочисленных поклонниц Сестры (как они прозвали мисс Мак-Ферсон с подачи прессы) оказалась и Делла Монро, к моменту основания Храма ставшая Грэйнджер. Когда, как помним, в 1925 году ее повелитель отправился к берегам далекой Индии, Делла совершила два поступка, которые со стороны кажутся взаимоисключающими, — она вступила в общину, возглавляемую мисс Мак-Ферсон, и тут же отправилась в погоню за удравшим супругом. Когда же спустя год она вернулась из своей бесславно закончившейся поездки в Индию, ее ждало настоящее потрясение: Сестра Мак-Ферсон, отправившись однажды искупаться, не вернулась в свою обитель. В прессе появились о ней слухи: то писалось, будто Сестра утонула, то утверждали, что ее похитили с целью получения выкупа. Истина оказалась еще сенсационнее: настоятельница Храма Ангела попросту сбежала со своим любовником — звукооператором радиостанции при Храме. Надо ли пояснять, что побег этот осуществлялся не с пустыми руками и карманами? Как ни крути, как ни относись к пуританской морали, это было подлинным предательством, однако для Деллы, испытавшей совсем недавно на себе мораль Грэйнджера и потому отчаявшейся и изверившейся и в жизни и в людях, катастрофа с Сестрой Мак-Ферсон не стала тождественной катастрофе с Храмом. И Делла настояла на том, чтобы ее внучка получила настоящее церковное крещение, — будущая Мэрилин была крещена в Квадратной евангелической церкви под именем Нормы Джин.

И все-таки какой бы горькой и драматичной ни была судьба Деллы, какой бы странной, неуправляемой, бешеной, отчаянной ни выглядела сама Делла в своей неудавшейся жизни, и жизнь ее, и судьба, и личность вызывают (во всяком случае, у меня) только сочувствие и сострадание — чувства, которых, кстати говоря, начисто лишены биографы Мэрилин и которые еще не однажды понадобятся в этой книге.

К 1926 году, когда родилась ее ставшая впоследствии знаменитой внучка, сама Делла, которой исполнилось ровно пятьдесят лет, была по-прежнему красива, голубоглаза и волосы ее отливали яркой охрой без малейших признаков седины (во всяком случае, такою ее помнят первые воспитатели Мэрилин). Как у всех рыжеволосых, у Деллы была прозрачная кожа, даже спустя годы сохранившая гладкость и нежность, и яркие глаза, голубизна которых, перешедшая затем к Мэрилин, заволакивалась серым гневом в минуты припадков и депрессии. И не трудно представить себе, какая подавленность, какое уныние овладевали ею, когда она смотрела на свою двадцатишестилетнюю дочь Глэдис — ведь она видела в ней свое отражение: то же очарование, те. же рыжие, сверкающие природным медным блеском на калифорнийском солнце волосы, яркие глаза (правда, зеленые, а не голубые), но главное — ту же несчастную судьбу, вереницу мужчин, которые, удовлетворившись, когда им вздумается, также по капризу либо по обстоятельствам и бросали доверившуюся им женщину; то же отсутствие жизненной опоры, открытость всем ветрам, полное одиночество и одурманенную психику обреченного человека. Действительно: было отчего впасть в депрессию.

О том, как конкретно, физиономически выглядела Делла, судить невозможно — фотографий не сохранилось. Читатель уже, наверное, понял, что все вышеприведенные описания лишь типологичны, но никак не физиономичны: по волосам, цвету глаз да характеру кожи, само собой, представления о человеке не составишь — нужны фотографии. С Глэдис Монро в этом смысле проще. Фотографии тридцатых годов (некоторые из них можно увидеть среди иллюстраций) доносят до нас образ невысокой, сравнительно с окружающими, рыжеволосой — правда, тоже по описаниям, ибо фотографии черно-белые, — приятной на вид женщины, на некоторых изображениях довольно эффектной, с красивым, правильных очертаний лицом. Здесь особенно любопытна фотография, где Глэдис стоит среди мужчин, сотрудников голливудской лаборатории по обработке пленки («Консолидэйтед филм»). Стоит только поставить на ее место Мэрилин, одев на нее такую же шляпку, и поразительное сходство матери и дочери станет очевидным. Дело даже не столько в буквальной похожести или физиономическом сходстве, сколько в психофизическом сродстве. Глэдис, правда, кажется спокойнее, замкнутее и, я бы сказал, ироничнее дочери. В психическом отношении, в отличие от Мэрилин, откровенно открытой любому воздействию извне и легко изливающей вовне все свои горести, Глэдис была очевидной интроверткой — все ее переживания бушевали внутри, для самой себя и более ни для кого. В этом отношении Мэрилин пошла в бабку, а не в мать. Впрочем, иные из тех, кто знавал тогда Глэдис, воспринимали ее несколько по-другому.