Чтение онлайн

Так и попала Норма Джин в сиротский приют, без которого вполне могла обойтись; так же спустя два года она оказалась в семьях уже совершенно чужих, холодных и равнодушных людей — оказалась единственно по капризу все той же Грэйс Мак-Ки, уже вышедшей замуж за своего Дока, но все еще колебавшейся, все еще раздумывавшей, забирать ли ей к себе несчастную дочку ее несчастной подруги или оставить ее на попечение окружной сиротской комиссии. Последний вариант, кстати, был вполне реален.

Если бы все, что наговорила Мэрилин репортерам и биографам о тяготах своего двухлетнего «заключения» в Лос-Анджелесском доме сирот, оказалось правдой, можно было бы вполне написать здесь документальный очерк в стиле Диккенса. К счастью, жизнь в этом приюте, в отличие от Дотсбойз-холла, куда попал диккенсовский Николас Никлби, была не столько страшной (даже совсем не страшной), сколько, как выяснили биографы, скучной, возможно, излишне регламентированной. Никто детей, разумеется, не бил, никто не заставлял их заниматься каторжным трудом, даже история о том, будто Норме Джин пришлось за 10 центов в месяц перемывать сотню тарелок, сотню чашек и сотню ножей, вилок и ложек по три раза ежедневно, оказалась вымышленной («противоречия в подробностях» сказались и тут: ножей в приюте, по понятным причинам, не было). Но Норма Джин была девочкой впечатлительной (что, между прочим, уже есть симптом творческой натуры), и на нее угнетающе подействовали те подробности быта, на которые педагоги и воспитатели всего мира мало обращают внимания, но которые не действуют лишь на индифферентных и толстокожих: например, воспитанники пользовались жестяными кружками и тарелками, на столах же воспитательниц стояла обычная — стеклянная и фарфоровая посуда; так как воспитанники учились в обычной, а не приютской школе, вместе с «вольными», дети постоянно ловили на себе насмешливо-сочувственные взгляды и слышали соответствующие реплики. Но, понятные в устах ребенка, эти детали выглядят странными, когда о них говорит взрослый, и Мэрилин преобразовала их в историю о сотнях тарелок, чашек и вилок. Главное же, повторяю, заключается в том, что в приюте школьные занятия Нормы Джин велись под неусыпным контролем взрослых.

Наконец 26 июня 1937 года Грэйс Мак-Ки забрала Норму Джин из приюта, но радостным этот день не стал. Во всяком случае, мало кто из биографов называет число «освобождения», попросту упоминают, что произошло это «в конце июня». Строго говоря, никакого освобождения и не было — «тетушка» Грэйс обошлась со своей подопечной, как и раньше, со всей возможной бесцеремонностью. Два года назад, когда англичане, арендовавшие у Глэдис ее «собственный» дом, уехали домой, в Англию, и Норму Джин оставлять было не с кем, Грэйс взяла ее за руку и отвела в сиротский приют; теперь, спустя два года, она также за руку вывела ее из приюта и поместила к чужим людям, в семейство, жившее в голливудском районе Комптон, за ним последовало еще одно семейство, жившее и вовсе Бог знает где, и только потом, когда отступать оказалось более некуда и оттягивать стало уже невозможно, Грэйс и ее обретенный наконец супруг «великодушно» согласились принять к себе девочку, которой так не повезло с матерью. (Гайлс утверждает, что Годдары «устыдились своего отношения к Норме Джин».) Подобным образом ведут себя некоторые хозяева собак: когда такой хозяин куда-либо уезжает, он отдает (на время) кому-нибудь свою собаку — желательно, конечно, в «хорошие» руки, но если времени нет, то хороши и первые попавшиеся, а те в свою очередь при малейших неудобствах — еще кому-нибудь, и пошла гулять собака, что называется, по рукам… Как выяснится позднее, Норме Джин не повезло не только с родителями — ей не повезло и с судьбой: не только «тетушка» Грэйс отнеслась к ней словно к домашнему животному, которое держат у себя, пока оно не начинает доставлять неудобства; пройдут годы, Норма Джин повзрослеет, ей изобретут псевдоним (как прозвище, как собачью кличку, на которую она будет с готовностью отзываться) и… только что не наденут ошейник!

Жизнь Нормы Джин в семействе Грэйс Мак-Ки и ее Дока Годдара, право, не заслуживала бы ровным счетом никакого внимания, если бы не некоторые обстоятельства. Одному из них в жизни Мэрилин суждено обрести и реальное, и мифологическое значение. Вот как описывает Морис Золотов (естественно, со слов самой Мэрилин) этот во многих отношениях примечательный эпизод: «Следующим приемным домом Нормы Джин был двухэтажный особняк в южной части Голливуда. Его владелица пускала и жильцов, и приемных детей. Норма Джин спала в никем не пользуемой каморке без окон, расположенной в дальнем конце верхнего этажа. Наиболее почтенным жильцом был солидный старик, бухгалтер-ревизор, носивший обыкновенно темные костюмы, золотые часы на золотой цепочке в жилетном кармане и лосиный зуб, болтающийся на жилете. В доме он был богаче всех, и хозяйка и все остальные жильцы всегда выслушивали его с величайшим почтением и называли его «мистером». За столом его обслуживали в первую очередь, занимал он в доме лучшее помещение — большую переднюю комнату на верхнем этаже с отдельной ванной. Однажды вечером, когда Норма Джин поднималась по лестнице, чтобы взять белье из бельевого шкафа, «мистер» приоткрыл дверь своей комнаты и поманил девочку пальцем. «Не зайдешь ли ко мне на секунду?» — спросил он. Она зашла. Он закрыл дверь и задвинул засов. «Теперь мы одни», — сказал он. Он загадочно улыбался, никогда она прежде не видела у него подобной улыбки, она была ей непонятной. Он снял сюртук, жилет и повесил их в шкаф. Затем сел в мягкое кресло, сказал, чтобы она подошла к нему и села ему на колено. Она повиновалась. Он сказал, что она прелестная девочка, и предложил вместе поиграть. Если она будет послушной, он сделает ей подарок. Он сказал, что начинается игра с легких поцелуев, и поцеловал ее. Она не плакала и не сопротивлялась. Она была приучена повиноваться. Когда игра закончилась, «мистер» открыл дверь. Дрожащая Норма Джин побежала к своей приемной матери. «Знаете, что сделал мистер К., — заикаясь, проговорила она, — он… он…» Женщина оборвала Норму Джин. «Замолчи сейчас же, или я надаю тебе пощечин, — сказала она. — Ничего не хочу слушать о мистере К. Он прекрасный человек». «Но знаете, что он сделал со мной? Он… Он…» Хозяйка закрыла ей рот. Всю ту ночь Норма Джин проплакала у себя в постели и мечтала о смерти, хотя знала, что если умрет, то за все, что сделала, попадет в ад. Позднее мистер К. дал ей денег. Она говорит, что выбросила их. С тех пор ее преследовало чувство вины, ибо она совершила грех, которому нет прощения».

Таков этот эпизод в изложении одного из наиболее информированных прижизненных биографов Мэрилин, он неоднократно пересказывался в различных статьях и интервью тех лет, и для толп поклонников Мэрилин он был частью ее прошлого. В длительных и ожесточенных дискуссиях относительно того, досталась ли Норма Джин своему первому мужу девственной или, простите, нет, приведенный эпизод занимал весьма почетное место. Между тем, за исключением самого факта, весь эпизод — выдумка. Не было старика ревизора [5] , не было золотой цепочки и лосиного зуба, не было каморки без окон, не заходила Норма Джин ни к кому в комнату… Словом, ровным счетом ничего. Хотя факт, как говорится, действительно имел место. Двухэтажный особняк — это, по-видимому, «собственный» дом Глэдис на Хайлэнд-авеню. Каморка без окон — это, скорее всего, «Лос-Анджелесский дом сирот», точнее — впечатление напуганной девочки от первых дней в нем; дом, где нет ничего своего, принадлежащего только ей, даже каморки, и никакого окна в будущее. Лучшая комната старика ревизора — символ контраста между казарменным бытом воспитанниц приюта и нормальным бытом воспитательниц. Что же до богатого старика, любителя причудливых игр с маленькими девочками… Его прототипами, по-видимому, послужили двое, с кем судьба столкнула Мэрилин. Один из них это… Док Годдар, молодой супруг «тетушки» Грэйс! С ним действительно в начале 1941 года произошел один курьезный случай. Правда, Норма Джин была тогда уже не «маленькая девочка» — ей шел пятнадцатый год. Во втором издании своей книги, как всегда, обстоятельный и дотошный Гайлс так описывает происшедшее: «В детстве Норма Джин, наверное, больше, чем кто-либо из сверстников, была отгорожена от «прозы» жизни, в том числе от ее сексуальных подробностей. Предохраняли ее от всего этого Болендеры, жизнь в обеих приемных семьях по выходе из сиротского дома постоянно контролировалась Грэйс Годдар, да и в собственном доме Годдаров все вели себя весьма осмотрительно. Учтем также, что, по сравнению со сверстниками, Норма Джин была девочкой чрезвычайно замкнутой. То есть возможностей получить сведения о сексуальной жизни у нее было немного. Поэтому первый же контакт с мужчиной в ее собственной комнате, когда ей было четырнадцать с половиной лет, наверняка потряс ее. Стремясь — сознательно, нет ли — убедиться в том, что она действительно привлекает внимание своими обтягивающими свитерами, губной помадой, заигрывающей походкой, она как вполне нормальную реакцию воспринимала ухаживания одного из соучеников. Но когда Док Годдар, ее любящий «папочка», однажды вечером, разя перегаром, ввалился к ней в комнату, сел к ней на постель и сделал то, что принято называть «французским поцелуем», она не на шутку перепугалась и была готова позвать на помощь».

Другим прототипом был и в самом деле старик — старый Джо Шенк, один из основателей студии «XX век», впоследствии слившейся с «Фоксом». Мэрилин встретилась с ним в 1946 году, когда подписала контракт с компанией «XX век — Фокс» и, какими бы ни были слухи о ее отношениях с Шенком, она, во всяком случае, смогла лично убедиться в неких «особых» пристрастиях этого голливудского могола. Впрочем, я забегаю вперед. Пока Шенк — лишь прототип старика проказника.

Можно только изумляться способности Мэрилин превращать черное в белое, камуфлируя реальность выдумкой и преображая короткий семейный инцидент, где не произошло ровным счетом ничего катастрофического, в целую новеллу, драматический анекдот, который без натяжек можно использовать как иллюстрацию в учебнике по сексуальной психопатологии. Скрывая этот грех Дока от его жены Грэйс, Норма Джин, однако, ничего не забыла, даже став Мэрилин. Позднее, создавая вместе с профессионалами из рекламного отдела кинокомпании «XX век — Фокс» собственный имидж, публичный образ, объединяющий и ее экранных героинь, и ту, какою она была на самом деле или, во всяком случае, хотела казаться, Мэрилин решила претворить реальность (еще и окрашенную отношениями с Джо Шенком) в сюжет. В самом деле, в отличие от реального происшествия с пьяным Доком, не столько даже драматичного, сколько забавного и имевшего место не то в январе, не то в феврале 1941 года, придуманный Мэрилин эпизод с развратным старичком (биограф с ее слов относит его к 1934–1935 годам) выглядит самым настоящим (и нешуточным) сюжетом, где, как и в каждом сюжете, события организованы, им приданы последовательность и закономерность: маленькая героиня обречена подняться по лестнице, ибо взять белье из шкафа — ее обязанность; она обречена войти в комнату к старику, ибо он — столп миропорядка, а она обучена повиноваться и т. д. Этой обреченности нет в реальном происшествии — оно вообще могло не состояться. Далее, перед пьяным Доком (даже в сухом пересказе Гайлса чувствуется аромат виски) сидела живая Норма Джин — я, например, охотно представляю себе ее, так и оставшуюся сидеть на постели после того, как Док вывалился из ее комнаты, не столько потрясенную, сколько пораженную случившимся, ибо при всех ее свитерах в обтяжку, взасос ее никто еще не целовал! В анекдоте же, придуманном Мэрилин и пересказанном Золотовым, перед нами не Норма Джин — маленькая ли, выросшая, — но Богиня любви в детстве, Королева экрана девочкой, героиня не то Диккенса, не то даже маркиза де Сада (старик-то с его золотыми часами и лосиным зубом, несомненно, из породы десадовских «либертенов» [6] ). Вместе с сотнями тарелок, вилок и ложек, якобы ежедневно за несколько центов перемывавшихся несчастным ребенком в приюте, эпизод со старичком проказником — это, можно сказать, исток мифа о Мэрилин, его самое верховье.

Происшедшего оказалось достаточно, чтобы не оставаться более в доме любвеобильного Дока и его небдительной супруги, и Норма Джин обо всем рассказала родственнице своей опекунши, старой тетушке Эне Лауэр. Та переполошилась и настояла на том, чтобы Норма Джин переселилась к ней, на довольно-таки приличное расстояние от Дока, во всех отношениях человека милого, но, к сожалению, пламенного энтузиаста шотландского виски — «употребив» это благородное питье, он становился «не в себе».

Наконец, еще одно обстоятельство, способное, как мне кажется, привлечь внимание к дому Грэйс и Дока Годдар за те пять лет (с января 1938 по июнь 1942 года), что прожила там Норма Джин. В Западном Ван-Нюйсе (районе Голливуда) дом Дока Годдара располагался по соседству с другим домом, где проживала семья некоего Дахерти. За одного из сыновей Дахерти, Джимми, и вышла впервые замуж Норма Джин. Не сложно подсчитать, что было ей к моменту замужества только шестнадцать лет (для сравнения: ее мать Глэдис вышла замуж, когда ей было пятнадцать).

Раннее замужество… Если бы речь шла не о Мэрилин Монро, а о некой Норме Джин Бэйкер, это был бы просто факт биографии, пусть и не вполне заурядный, но и не уникальный. Наши бабушки нередко выходили замуж рано — тут и традиции, и общественные ритуалы, и положение женщины в обществе, и индивидуальные особенности. Но речь идет именно о национальной героине, в чьей судьбе миллионы ее поклонников и поклонниц искали отражение собственных судеб, выражение собственных грез и мечтаний — она воплощала для них Великую мечту, гордо названную Американской. Что она означала для Мэрилин, как она ее осуществляла, как осуществила и что осталось в итоге — обо всем этом дальше. Здесь же следует сказать, что в том мифе, который носит имя героини этой книги, замужество имеет принципиальное значение — не просто как жизненный факт, событие (оно — событие в жизни любой женщины), но как веха, этап, стадия в создании мифа, в осуществлении Мечты — и в мифологическом, и в мифическом смысле слова.

Итак, первое замужество. Оно было не только ранним. Оно оказалось вынужденным, безлюбовным, необдуманным, неприметным, скоропалительным. Словом, оно было обречено. Разумеется, оно было вызвано конкретными и вполне объяснимыми причинами. Помимо того что, как мы уже знаем, Док Годдар любил «прикладываться» к бутылке, а «приложившись», оказывался способен на совершенно непредсказуемые поступки, он к тому же был из неудачников. Посредственный инженер на авиационной фирме, мечтавший когда-то об изобретательстве (потому приятели и назвали его Доктором, или сокращенно Доком), он смирился с производственной монотонной текучкой, с неудачной семейной жизнью (брак с Грэйс был отчаянной попыткой переложить еще на кого-нибудь груз своих неудач) и в промежутке между бутылками виски что-то пилил и точил в своей мастерской, хвастаясь несуществующими патентами на эфемерные изобретения. Однако обманывать он мог только самого себя. Грэйс «понимала, что для Дока — это способ оправдаться за их посредственный уровень жизни». Известно: неудачников тянет к неудачникам. Док нашел Грэйс, а она нашла Дока, и жизнь должна была продолжаться, но для подросшей сироты Нормы Джин места в жизни этих двух неудачников почему-то не нашлось. И тогда ее выдали замуж.

В фирме, где работал Док, ему дали понять, что если он действительно не против повышения зарплаты, то ему следует сменить место работы. Это не было увольнением — отнюдь, попросту — перераспределением рабочей силы в отрасли, то есть чисто санитарной мерой. Доку предложили место помощника управляющего на заводе той же фирмы в Хантингтоне (Западная Вирджиния), и практичная Грэйс убедила его не отказываться. Ехать надо было далеко, через всю страну — Западная Вирджиния расположена поблизости от Атлантического побережья, и Норму Джин решили с собой не брать. Это было, кстати, проявлением все той же бесцеремонности Грэйс, которая понимала свои опекунские права чересчур широко, считая, что они позволяют ей полновластно распоряжаться судьбой девочки, по своему усмотрению решая, где той жить, а где нет, куда ехать, а куда не ехать. Разумеется, нашлась и формальная причина оставить Норму Джин в Калифорнии: по-видимому, и в самом деле при переезде из штата в штат могли возникнуть осложнения, особенно в том случае, если бы мать несовершеннолетней девочки не дала своего согласия. Конечно, никто не сомневался, что Глэдис такого согласия не дала бы, но ведь никто и не попытался его у нее испросить. Между прочим, речь шла бы в таком случае не об удочерении (против чего Глэдис, как помним, решительно возражала), а только о смене местожительства, и то временной [7] , и при правильном ведении разговора, наверное, все-таки были шансы уговорить Глэдис.

Но и оставлять девочку на попечении старой Эны Лауэр, у которой Норма Джин жила последнее время (после той самой выходки Дока), Грэйс тоже не хотела. Она полагала, что тетка уже стара (той исполнилось в ту пору шестьдесят лет) и не в состоянии усмотреть за подростком. Кстати, Эна Лауэр оказалась практически единственным человеком из детства, о ком Мэрилин до конца жизни сохраняла самые теплые и благодарные воспоминания. Словом, Грэйс не видела иного выхода, кроме как выдать Норму Джин замуж, и она сделала это с той же решительностью, с какой семью годами раньше отвела ее за руку в сиротский приют. Морис Золотов приводит следующий весьма показательный диалог между Грэйс и Нормой Джин (прошу читателя отметить при этом, что разговор с девочкой-подростком ведет взрослая женщина, ее опекунша, к тому же и член общества «Христианская наука»):

«— Что тебе сейчас необходимо, так это замужество.

— Но я еще молода!

— Только годами, лапочка. В сущности же, ты вполне зрелая женщина.

— А… а кто же женится на мне?

— Джим.

— Джим?!

— Да, Джим Дахерти. Как ты относишься к Джиму?

— Никак не отношусь. То есть… он, как и все ребята… Только что он старше их, более… высокий и воспитанный…

— Ну вот! Дороже всего в мужьях — воспитанность».

Чем не совращение по всем правилам? Мне кажется, чтобы придумать тот эпизод со старичком развратником, достало бы и такого диалога. Между тем в каком-то смысле Грэйс права: пятнадцатилетняя девочка действительно оказалась более зрелой, чем ее опекунша, — это очевидно по ее репликам (если, конечно, Золотову можно верить и диалог подлинен). Как бы то ни было, все биографы согласны в том, что замужество Нормы Джин фактически было насильственным — в противном случае ей грозил все тот же сиротский приют. Этого принудительного замужества Мэрилин до конца дней не могла простить взбалмошной и своевольной Грэйс Мак-Ки и, вспоминая о тех днях, всячески избегала называть свою бывшую опекуншу по имени: «Я не была в него (Джима) влюблена, хотя в своей истории о нас он и утверждает обратное. На самом деле люди, у которых я жила, отправлялись на восток и не были в состоянии забрать меня с собой, потому что, уезжая из Калифорнии, они теряли двадцать долларов в месяц, которые не то округ, не то штат предоставляли им, чтобы кормить и одевать меня. Поэтому, вместо того чтобы отдавать в приют или в еще одну приемную семью, меня выдали замуж». Другими словами, семья, в которую так рвалась из приюта лишенная матери Норма Джин, здесь попросту приравнена к обычным приемным семьям, получавшим на содержание ребенка те самые пресловутые 20 долларов. Мэрилин даже не упоминает (не знать-то она этого не могла), что Грэйс была не очередной приемной матерью, а опекуншей и не получала ни от округа, ни от штата никакого вспомоществования.