Чтение онлайн

— А где же ваши раненые? — поинтересовался Тиль.

— Часть в подвале, часть в доме, господин лейтенант, — ответил санитар, снова поднося бинокль к глазам.

Тиль вошел в дом и пошел между рядами раненых, которые лежали на соломе. Перевязаны они были кое-как, на скорую руку. Воздух спертый, раненые стонали. Рорбека среди них не оказалось.

Лейтенант осторожно спустился по крутой скользкой лестнице в подвал. И остановился, пораженный; весь подвал был забит солдатами, которые стояли, сидели, но не лежали, так как места было очень мало. Кого тут только не было: и пехотинцы, и саперы, и артиллеристы, и летчики, и парашютисты, и танкисты. Почти никто из них не был ранен. Одни были с оружием, другие — без него, все в подавленном настроении. Духота стояла страшная.

«Эти уже не могут больше, — подумал о них Тиль, — или же не хотят дальше воевать». Разницы между словами не «могут» и не «хотят» лейтенант не видел никакой.

И вдруг Тиль оцепенел.

Он увидел Рорбека, радиотехника Ганса Рорбека. Лицо у Ганса было желтое, взгляд направлен куда-то в потолок; накрыт он был плащ-палаткой.

Рядом с Гансом лежал раненый, у которого была забинтована вся голова: видны были только одни глаза. Соседом Ганса с другой стороны был капитан, который, видимо, испытывал сильные боли и чтобы как-то заглушить их, все время сжимал руки, то сцепляя, то расцепляя их.

«Может, его беспокоит судьба брошенного им на произвол судьбы подразделения? — подумал Тиль. — На всякий случай он показывает пример мужества и терпения своим солдатам, если они, конечно, останутся в живых».

Лейтенант присел на корточки возле раненого. Рорбек не сразу заметил его.

— Ганс! Старина! Какая радость, что я тебя разыскал! — Тиль хотел, чтобы его слова прозвучали радостно, а выговорил их как-то сухо и холодно.

Уголки рта у Ганса чуть вздрогнули, но улыбки у него все равно не получилось.

— Врач… — еле слышно прошептал он.

— Тебя уже осматривал врач?

Тилю показалось, что Ганс чуть заметно кивнул головой.

— Перевязали?

На сей раз Рорбек кивнул явственнее. И вдруг Тиля осенила одна идея.

— Ганс, у дома стоит машина с шофером. Через несколько минут наши танки пойдут на прорыв… Танкисты знают, где есть брешь. Хочешь… можешь?.. Шофер нас ждет!

Рорбек медленно повернул голову.

— У меня раздроблены оба бедра… — прошептал Ганс еле слышно.

«Осталось ждать еще две-три минуты, — думал лейтенант. — Сейчас они уже запускают моторы, но я останусь рядом с Гансом. Сейчас это самое важное… Ну хорошо, останусь, а чем я могу ему помочь? Этих раненых никто никуда не повезет — в лучшем случае американцы или канадцы, если у них будет на это время. Но и тогда нам все равно не придется быть вместе, так как Ганс не офицер, а раз не офицер, то в глазах командования, каким бы оно ни было, уже не человек. В этом отношении у господ из-за океана точно такие же взгляды и порядки, как и у пруссаков».

— Оставь эти иллюзии. Поздно. — Рорбек бросил взгляд на часы и горько улыбнулся, словно угадал, как долго он еще сможет наблюдать за бегом стрелок.

— Ничего не поздно! Тебе срочно нужна квалифицированная помощь! Вот что для тебя сейчас самое важное!

— Хинрих, побудь еще немного со мной. — Рорбек закрыл глаза, утомленный тем, что ему пришлось произнести несколько слов.

Фельдфебель-санитар спустился в подвал. Бинокль висел у него на груди.

— Фельдфебель, неужели у вас нет врача? — спросил Тиль у него.

— Убит сегодня утром, господин лейтенант!

— Ты можешь дать вахтмайстеру что-нибудь болеутоляющее? Морфий, например?

— Конечно, — ответил санитар, разыскивая в своей сумке ампулы.

Повязка на бедрах Ганса потемнела от крови. Когда санитар сделал ему укол, тот даже не пошевельнулся.

— Он сейчас быстро уснет. Дыхание у него неглубокое.

— Спасибо. Это мой друг.

Фельдфебель направился в противоположный угол.

Ганс Рорбек, который всегда был очень спокойным человеком, и сейчас на грязной соломенной подстилке лежал совершенно спокойно; ему было всего-навсего двадцать восемь лет, а по виду можно было дать все сорок: на лице залегли глубокие морщины.

Тиль начал вспоминать, когда он увидел Рорбека впервые. А было это в сорок первом году северо-западнее Киева, когда они вылезли на рассвете из бомбовой воронки, не имея ни малейшего представления о том, что их ждет.

На лице Ганса ничего не отражалось, оно было безжизненным.

Когда человек находится на грани между жизнью и смертью, он становится суеверным.

«Я и сам был в таком положении, — вспомнил Тиль. — Было это весной сорок второго года, когда я лежал в тифозном бараке где-то недалеко от Орла. На улице мороз. Смерть тогда буквально смотрела мне в глаза. Ни врачи, ни санитары не верили в мое выздоровление. Мою кровать, стоявшую у батареи, уже обещали другому больному. Все ждали, что я вот-вот умру. А я нутром чувствовал, что выживу. Вот и Ганс…»

Сквозь маленькие окошечки в подвал пробивались солнечные лучи.

Рорбек пошевелился. Один глаз чуть-чуть приоткрылся. Взгляд искал циферблат часов.

— Если ты быстро уйдешь, Хинрих… — пролепетал Ганс, а дальше вообще его невозможно было понять.

— Пусть они уходят, и танки и машины, меня это сейчас не интересует…

Тиль почувствовал, как лицо его свела судорога. Он думал: «Нужно заставить его взять себя в руки, нужно вдохнуть в него искру надежды». Вслух он произнес:

— Нельзя так распускаться. Подумай о Мартине! Она же верит в тебя, ждет! Что она подумает? Вот кончится все это, и мы втроем сядем за стол, выпьем, поговорим. А потом — нам с тобой нужно еще рассчитаться с Альтдерфером, не так ли?

«А нужно и можно ли его сейчас, в таком положении, утешать? Интересно ли умирающему знать, что там приказал Альтдерфер, который, возможно, давным-давно выбрался из окружения и никогда больше не попадется мне на глаза. Зачем Гансу знать, что сказал или сделал Альтдерфер? Зачем ему знать, как я об этом думаю или каким образом собираюсь отомстить ему? Его сейчас, видимо, интересует одно: останусь ли я возле него или уйду, а если уйду, то под каким предлогом. Именно поэтому я должен выстоять до конца, а все остальное сейчас ерунда!

Однако этот подвал Рорбек сможет покинуть только трупом, который на свет божий вынесут на носилках два егеря из похоронной команды, какие-нибудь Джим и Джо из Канзас Сити или Алабамы. Похоронят же его в братской могиле. И я ничем не могу ему помочь. Разве что сколотить крест на могилу, написать на нем: «Спи спокойно…» А почему бы не написать, что он умер «смертью героя»? Но за что — вот вопрос. За что же именно умер Ганс Рорбек?.. Хотя он пока жив. Но во имя чего, для какой цели он жил до самой смерти? И почему я сам хочу вырваться из котла? Я, лейтенант Тиль! Почему я не покончу со всем этим? Почему я еще живу? Когда кругом сотни тысяч таких же, как я, тоже… могли бы поступить так же… А ведь будучи на Восточном фронте, все они читали листовки, в которых русские призывали их к благоразумию. В тех листовках было написано: «Подумайте о ваших матерях и отцах, о ваших женах и детях! Подумайте о том, как остаться в живых! Только тогда вы сможете вернуться на родину к вашим родным!» Ниже писалось, что эта листовка является одновременно пропуском, который знаком каждому советскому солдату. Однако гитлеровские солдаты по многим причинам не хотели сдаваться в плен: из страха, из-за сознания собственной вины, из-за ложного чувства чести и тому подобное…»