Чтение онлайн

Ледук не знал, что и думать. Они уже не раз оказывались в руках этого лейтенанта. И он, однако, не стал в них стрелять. Такое нелегко понять.

Сеген посмотрел на Вольфа Баумерта, который недоуменно пожал плечами: он тоже не мог разгадать этой загадки. Дениз об этой встрече не стоит говорить. А впрочем, наоборот: нужно будет сказать. Уж больно все странно как-то.

А ведь он немец. Такой же немец, как и тот, который убил Леона и Жозефин. Стоило Морису вспомнить об этом, как сердце его больно сжалось.

Между тем Вольфу удалось связаться по радио с центром. Он ни словом не обмолвился о случившемся, только передал данные, необходимые для открытия огня артиллерии.

Через несколько минут снаряды уже падали в лощине, куда пошел лейтенант.

Тиль запомнил на всю жизнь тот августовский день, когда ему наконец удалось живым вырваться из фалезского мешка.

Одним эти два слова ничего особенного не говорили, а для Тиля они значили много: в этом мешке в церкви остался, истекая кровью, Людвиг Эйзельт, там же погиб Ганс Рорбек, пропали без вести Кубица, Нойман. Там были уничтожены артиллерийские батареи их полка. А виновникам этой катастрофы удалось вырваться из мешка.

Фалезский мешок был для лейтенанта Тиля напоминанием о его случайных встречах с участниками движения Сопротивления: с французом в голубом пуловере, с другим, в берете, с молодым парнем с черненькими усиками.

В фалезском мешке Тиль познакомился с Фаренкрогом, который так мужественно борется за прекращение этой преступной войны. Именно он заставил Тиля задуматься над вопросами: кто смелый человек, а кто трус; как должен вести себя сознательный немец перед лицом надвигающейся катастрофы; кто способен сражаться за новую, свободную Германию?

День этот, казалось, никогда не кончится. Обергруппенфюрер СС Гаусер должен был ждать сигнала для начала прорыва из мешка. А французские патриоты тем временем корректировали огонь своей артиллерии, и об этом знал Тиль.

«Трое французских смельчаков, видимо, вот-вот сменят место своего НП, — подумал Тиль. — Вряд ли они останутся там, где я их видел. Мне, немцу, они не поверят. И почему я, собственно, ушел от них туда, откуда хочу вырваться? Неужели я хотел сделать это ради пустого геройства, чтобы показать свое хладнокровие, мужество, правильное понимание военной чести? Мне самому жаль упущенных возможностей спрятаться куда-нибудь в кусты.

Я даже не знаю, зачем иду туда, где сейчас будут рваться снаряды. Ведь меня никто нигде не ждет — ни в штабе, ни на батарее. Нигде и никто. Из ночного разговора, состоявшегося между Мойзелем и Альтдерфером, можно заключить, что все воинские части, находящиеся в окружении, подчинены Гаусеру. Выход из мешка забит отступающими войсками. Видимо, среди этой толчеи есть где-то и солдаты нашего полка. А может, и моей батареи?

Однако куда ни взглянешь, всюду незнакомые солдаты, которых судьба свела вместе. Многие из них ничего не знают о действительной обстановке. Боевой дух подорван…»

Тиль увидел человека, который стоял под высокой сосной и наблюдал за местностью, благо артиллерия противника сделала небольшую паузу. Он стал вспоминать, где же он этого человека видел: то ли на побережье Средиземного моря среди зарослей агав и пиний, то ли на безбрежных просторах русских степей, то ли во время короткого фронтового отпуска, а быть может, уже во время вторжения. Из-за ветвей, бросавших на наблюдателя густую тень, разглядеть его было трудно. Тиль подошел поближе.

Вытянутое лицо, офицерские погоны. Вот человек поднялся во весь рост, сдвинул каску на затылок и повернулся.

Альтдерфер! Это был он!

Тиль бросился бежать к капитану. Ветви деревьев больно хлестали его по лицу. До Альтдерфера оставалось несколько десятков метров. Кругом были эсэсовцы в касках и маскировочных плащ-палатках.

«И среди них Альтдерфер?! Не ошибся ли я? Или танковая дивизия «Гитлерюгенд» потеряла все свои танки и теперь превратилась в пехотную?» Желая удостовериться точно, Тиль подходил все ближе. Все свое внимание лейтенант сосредоточил на одной фигуре — на капитане Альтдерфере.

Вот уже видно его лицо с острым подбородком, в глазах выражение ненависти.

Тилю хотелось, чтобы сейчас исчезли и эсэсовцы, и деревья, и все-все, чтобы остался только он и ненавистный ему Альтдерфер.

И вдруг капитан лающим голосом выкрикнул:

— Почему вы здесь, а не в штабной батарее? Отправляйтесь немедленно туда!

Лейтенант остановился в десяти шагах от капитана. «Штабная батарея? А не ты ли сам бросил ее в беде?» Однако Тиль уже был неподвластен Альтдерферу. Он не замечал ни насмешливых, ни тревожных взглядов, которые на него бросали со всех сторон, он видел перед собой только Альтдерфера. А в голове билась мысль: «Должна восторжествовать справедливость. Речь идет не о мести, а о справедливости».

— Вы приказали мне бросить обер-лейтенанта Эйзельта, чтобы он умер!

Солдаты-эсэсовцы с серебряным орлом на правом рукаве образовали кружок, чувствуя, что здесь сейчас должно что-то произойти.

— Вы приказали мне бросить тяжело раненного вахтмайстера Рорбека, господин капитан Альтдерфер!

— Я отдам вас под суд военного трибунала! — старался перекричать лейтенанта Альтдерфер.

— Вы убийца! Всю жизнь вы дрожали только за собственную шкуру, господин капитан!

— Если вы сейчас же не заткнете свою глотку… — Рука Альтдерфера поползла к кобуре. По лицу струился обильный пот.

В этот момент над годовой просвистело несколько тяжелых снарядов. Солдаты, окружавшие споривших, бросились кто куда. Альтдерфер упал на землю, укрывшись за стволом толстого дерева.

Тиль до боли сжал рукоятку пистолета Рорбека. Послал патрон в ствол, опустил предохранитель.

— Капитан Альтдерфер, если вы сейчас же не встанете, я вас застрелю как бешеную собаку!

Капитан чуть-чуть приподнял голову в каске.

«Сон это или явь?» — успел подумать Тиль.

Вдруг капитан резво вскочил на ноги и выхватил револьвер из кобуры. Однако Тиль опередил его и первым нажал на спусковой крючок. Руку его отбросило отдачей. Альтдерфер выронил револьвер и медленно осел на землю.

И вмиг Тиля окружили сторонники Альтдерфера. Схватили его и повалили на землю. Били руками, ногами, чем попало. Потом чьи-то руки тряхнули его, поставили на ноги. Лейтенант оказался перед штандартенфюрером СС. Губы кровоточили, под глазом синел кровоподтек. Если бы у него снова оказался пистолет, который у него выбили из рук! Он теперь валялся на песке, но Тиль не мог схватить его.

Взгляд штандартенфюрера остановился на ордене капитана, в нем сквозило презрение.

— Если командир не в состоянии показать свою твердость перед подчиненными, он марает незапятнанный щит великогерманского героизма, — процедил эсэсовец сквозь зубы.