Чтение онлайн

— Площадь простреливается, используйте малейшие укрытия, — напутствовал Машу начмед. — Увидите, одной не справиться, передайте по цепочке связистам, пришлем помощь.

Забрав изодранную и пробитую осколками санитарную сумку, вскинув набитый перевязочными материалами вещмешок за спину, Маша отправилась выполнять второе уже задание в этот, пожалуй, самый тяжелый для нее за последние недели день.

Наверх по сохранившейся деревянной лестнице поднималась без особой опаски: крутой обрыв защищал от пуль и осколков, но на открытом месте пришлось лечь и пробираться ползком, по-пластунски, да перебежками от укрытия к укрытию… Миновала Астраханскую улицу, добралась до площади Павших Борцов. Здесь она оказалась впервые чуть ли не с самого начала войны.

Жуткая картина предстала перед ее глазами: вместо красивого, веселого сквера — изуродованные, как люди с обрубленными руками и ногами, обугленные деревья. Там, где на высоких штангах развевались по праздникам разноцветные флаги, зияла воронка от полутонной бомбы. Все на площади искалечено, исковеркано. На фоне ночного, задымленного неба пустыми глазницами окон смотрят на площадь, заваленную грудами щебня, обгорелые остовы разрушенных зданий.

Хотелось закрыть глаза руками и плакать, но ни закрываться, ни плакать не оставалось времени — вот-вот должна была решиться судьба станции Сталинград-1, а с нею и тех, кто оставался в пристанционном поселке, районе.

В эту минуту она увидела при свете ракет пробирающегося в развалинах бойца. Лицо окровавленное, голова кое-как перевязана индивидуальным пакетом. Увидев ее, боец закричал:

— Куда ты! Поворачивай! Фрицы вот-вот займут вокзал!

— Я в подвал универмага, — ответила Маша. — Не знаешь, есть ли там раненые?

— Забрали их оттуда! Еще вчера! Никого там нету! Очень тяжело у нас! Я — за подмогой!.. Связиста послали по линии — ни связи, ни связиста…

Боец скрылся среди развалин, Маша остановилась, не зная, что ей делать: «Мало ли что „вчерашних“ забрали? А если сегодня в подвал универмага пришли другие раненые?»

Впереди застучал пулемет, застрочили автоматы, в сквере разорвалось несколько мин.

«Заметили или сюда случайно достают?» — подумала Маша и снова, где ползком, а где перебежками, стала пробираться к универмагу… Наконец, вот он, край стены, лестница вниз. У входа остановилась: «А что, если там уже немцы, их разведка заняла подвал?» Прислушалась — вроде тихо. Осторожно спустилась по ступенькам, удивилась, что в подвал звуки извне доходят приглушенными. Вскоре навалилась непривычная тишина, в темноте разглядеть что-либо было трудно.

— Есть тут кто-нибудь?

— Есть, есть…

— Раненые?

— Раненые, раненые…

Маша зажгла спичку. На столе увидела самодельный светильник из артиллерийской гильзы, зажгла его. Слабый лучик выхватил из темноты бойца с окровавленной тряпкой на голове. Рядом лежал другой, за ним — в неестественной позе третий — мертвый. Что-то знакомое почудилось Маше в умершем: «Николай!»

— Знаешь его? — тихо спросил раненный в голову.

— Ошиблась, — едва выговорила Маша. — Потерпите, миленькие, сейчас перевяжу, станет полегче. Будем выбираться отсюда…

Она достала бинты, стала разматывать тряпку с головы раненого.

— Идти сможешь?

— С передыхом, должно, смогу. В глазах высверки прыгают…

— Это от потери крови… Нам бы только до операционной добраться… А у тебя что? — обратилась к лежавшему у стены.

— Ногу прострелило. Видать, кость задета.

Перевязав раненых, Маша осмотрелась: в подвале разбросаны бочки, ящики, какие-то старые стулья, тряпье… Света от самодельного каганца не хватало, но то, что ей было нужно, нашла: из двух дощечек сделала шину и крепко прибинтовала к простреленной и только что перевязанной ноге раненого.

— Найдем какие-нибудь палки вместо костылей и будем выбираться, — тем же успокаивающим тоном сказала она. — Немцы-то совсем близко, надо уходить… Может, еще кто здесь есть?

— Нет, сестрица, нас трое было…

Едва они вышли из подвала, обстрел усилился. Гитлеровцы, казалось, весь огонь сосредоточили на входе в подвал и прилегающей к нему части площади.

— Заметили… Теперь дадут прикурить, — беспокойно проговорил солдат с костылями. — Придется по-пластунски, иначе не пройти. Ты-то сюда как прошла?

— А я и сюда так пробиралась, — спокойно сказала Маша. Ей нельзя было не то что бояться, даже показывать, насколько стало страшно. Да и страшно ли?.. От чудовищного переутомления все чувства притупились, ей было почти безразлично, что бы ни произошло. Подсознательно оставалась одна только мысль: «Вытащить, спасти раненых».

— Ну, миленькие, ну, напрягитесь, не так уж тут далеко…

Но ни раненный в голову, ни боец с переломом ноги ползти не смогли, силы их истощились.

— Иди, сестренка, за подмогой, одна скорей доберешься, а мы за тобой потихоньку.

— Задерживаться нельзя, можем к немцам попасть, — возразила Маша. — Буду вас перетаскивать по очереди. Нам бы только до Астраханской добраться, а там и переправа рядом…

…— Так я и потащила их, то одного, то другого, а тут патрули на Астраханской подхватили и до переправы донесли…

Заканчивая рассказ, Маша показала ободранные в кровь ладони и колени, вздохнув, добавила:

— Вон, кажется, бомбежка кончилась. За вещами я быстро сбегаю…

— Пойдем вместе.

Сергеев не мог отпустить ее одну. Ему казалось, что после пережитого буквально вчера сегодня Машу обязательно настигнет пуля или осколок.

— Ой, правда? — искренне обрадовалась Маша. — Спасибо, Глеб Андреевич!

Короткий путь к подвалу, где временно приютилась Маша, и обратно, до казармы НКВД, как громко называли одну из штолен, прошли они в общей сложности не меньше чем за полтора часа.

— Вот мы и дома, — сказал Сергеев, постучавшись в дощатую дверь, проходя в сопровождении дежурной внутрь землянки.

— Располагайся, ложись на любую свободную постель, отдыхай, а там что-нибудь придумаем. Когда тебе на дежурство?

— Через два часа.

— Я разбужу.

И здесь, в штольне управления, было полно раненых.

Сергеев точно выполнил свое обещание. Когда вошел в землянку, оказался свидетелем самого большого потрясения, какое выпало в эти дни на долю Маши.

Разбудил ее грохот разрывов. Вскочив с постели, она не сразу поняла, куда попала и что с нею.

Тусклый свет пасмурного дня, пробивающийся через отверстие в двери, едва освещал землянку. Дверь распахнулась, вошли два бойца в засыпанных пылью, мокрых от пота на лопатках и под мышками гимнастерках, втащили на плащ-палатке, запачканной кровью, девушку с повязкой медсестры на рукаве. Вслед за ними вошел и Сергеев. Он увидел, как Маша наклонилась к раненой, в ужасе прижала руки к груди: на Машу и Сергеева смотрели безжизненные, широко открытые глаза Сони Харламовой. Пульса не было.