Чтение онлайн

Эта картина фронта, такая непривычная нормальному человеческому восприятию, как бы отодвигалась в сознании Сергеева за невидимый барьер, и вместе с тем она была сама реальность, от которой никуда не денешься, с которой приходилось считаться.

Все внимание Сергеева, так же как и внимание бойцов роты Скорина, а также милицейского взвода, привлекали негромкие шумы, долетавшие со стороны фашистов, за условной полосой такой неширокой нейтралки.

Позади, между развалинами показалась знакомая фигура: пригибаясь и перебегая от укрытия к укрытию, подошел командир батальона, влившегося в 282-й полк НКВД, майор Джегурда, увидел Сергеева, поздоровался как со старым знакомым, даже пошутил: «Выходит, что и здесь моя милиция меня бережет?» Спросил у Скорина:

— Что разведка? Шума не слышно?

— Все тихо. Вроде примолкли немцы.

— А не могли они?.. — майор не закончил фразу, но Сергеев отлично понял, что он хотел сказать: «А не удрал ли ваш Рындин к врагу?» Уж майор-то знал личное дело Рындина.

Отвечать Сергееву не пришлось: в проеме между глыбами бетона, откуда ждали разведчиков, мелькнули силуэты в красноармейской форме — тащили они что-то тяжелое.

— Наши! — сказал Скорин и крикнул: — Калабухов! Рындин! Сюда!

У Сергеева отлегло от сердца: «Вернулись!» Он посмотрел на Джегурду, но ничего не сказал, сам подумал: «Да и „язык“ знатный».

Красноармейцы тащили немца в офицерской форме, с кляпом во рту. Кляп господину офицеру явно не нравился: белки глаз сверкали в отсветах пожара как раскаленные угли.

Скорин поспешил навстречу группе, донесся его голос:

— Все живы? Раненых нет?

Сержант доложил:

— Товарищ лейтенант, задание выполнили, вернулись в полном составе, взяли в плен фашистского офицера… Товарищ майор… — увидев майора Джегурду, решил повторить свой доклад.

— Слышу, слышу, — ответил тот. — Сами и доставите его в штаб полка. Рындин, вы тоже… Поступаете в распоряжение начальника штаба полка, как переводчик.

— Есть!

Только сейчас Николай увидел Сергеева:

— Глеб Андреевич, и вы здесь!

Но это был совсем другой Николай, и не только потому, что на нем была немецкая шинель, а в руках он держал немецкую каску. Успешно завершенный поиск и пленение фашистского офицера настолько прибавили Рындину уважения к себе, что Сергеев уже не видел в его лице выражения настороженности и недоверия от сознания, что все знают его прошлое и потому избегают. Николай вел себя сдержанно, но видно было, гордость распирала его: «Сказано — сделано; взял и притащил „языка“.

— Расскажите, как вам это удалось? — прежде чем отпустить разведчиков, спросил майор у сержанта Калабухова.

— Это не нам, товарищ майор, а вот ему удалось, — указывая на Рындина, ответил сержант.

— Повезло, товарищ майор, — просто ответил Николай. — На нейтралке рвануло и такой дым пошел, что перед носом своей руки не увидишь. Я, переодетый в фрицевскую форму, нырнул в этот дым и пошел, вроде как по ходу сообщения, гляжу, сразу в немецкие боевые порядки попал. А тут фриц у груды кирпичей лежит, стонет, встать не может. Спрашиваю у него: „Что случилось?“ Отвечает: „Не знаю, ранило или контузило“. Добавляет: „Герр обер-лейтенант Лемке вызывает к себе лейтенанта Краузе“. „Яволь“, — говорю. Сам думаю: „Языка“ бог послал, однако на плотву, может, и щука клюнет». Немца поднимаю. «Вставай, — говорю, — вместе пойдем, меня тоже послали за лейтенантом Краузе… Проклятые русские вот-вот в атаку пойдут…» Он ничего, поднимается. Взвалил его на себя, тащу, он объясняет, куда идти, пароль называет, я только отдуваюсь, вроде мне и говорить трудно… Доложил он лейтенанту, сдал я раненого, отрапортовал: послан, мол, проводить вас к обер-лейтенанту Лемке. На обратном пути пропустил офицера, как положено, вперед, хватил его пистолетом по затылку, кляп в рот и к своим…

— Просто и хорошо, — только и сказал Сергеев. — А главное — все тихо. И правда, в рубашке родился.

— Сейчас будет «громко», — оглядываясь и прислушиваясь, ответил Николай. — Вон герр офицер хочет нам что-то сообщить…

— Вытащите ему кляп изо рта, — приказал майор.

Немца освободили от кляпа, он что-то быстро и злобно заговорил, брызгая слюной, дергая плечами, видимо требуя развязать руки.

— Что он бормочет? — рассматривая пленного, спросил майор.

— Предлагает нам срочно сдаться в плен, а его доставить обратно через нейтралку. Иначе не гарантирует нам жизнь.

— А вы точно перевели? — усомнился Джегурда.

— В натуре точно, товарищ майор. Слово к слову.

— Ну так и вы переведите, что и мы не гарантируем ему жизнь, если эта фашистская сволочь вздумает орать… Сержант Калабухов! Красноармеец Рындин! Объявляю благодарность за отличное выполнение задания! Буду ходатайствовать о представлении к награде. А сейчас ведите пленного. Сами доставите его начальнику штаба.

Обещание Рындина, что «будет громко», оправдалось в ту же минуту. Едва Николай с Калабуховым отправились разыскивать штаб полка, чтобы сдать пленного, в небо взвились осветительные ракеты, где-то совсем рядом забухали минометы, раздался нарастающий свист мин, ударили автоматные очереди.

— Ложись! В укрытие! — крикнул майор, его команду подхватил Скорин:

— Приготовить гранаты!

Чавкающие разрывы накрыли позицию роты, в грудь Сергееву ударило душной волной сгоревшего тола, у ног завертелся красный, оторванный взрывом стабилизатор мины. Из-за развалин дружно затрещали автоматные очереди.

— Прозевали офицера, теперь спохватились, — еще услышал Сергеев голос майора Джегурды, после чего все усиливающийся звон в ушах заглушил остальные звуки. Куда-то подевались трескотня автоматов, разрывы гранат, буханье минометов, непрерывный гул не такой уж отдаленной бомбежки. Немая темнота окутала Сергеева, бросила его на камни…

…Белый потолок, белые стены, белые халаты… В глазах все белое: плывет, двоится, качается. «У корейцев белое — цвет смерти, траура… При чем тут корейцы? Мы — не корейцы…» Эта мысль встряхнула, заставила поверить, что окружающее — не бред в беспамятстве, а явь. Звон в ушах, хоть и не такой сильный, как на позиции роты лейтенанта Скорина, все не проходил. Болела и кружилась голова, к горлу подступала тошнота.

«Все в порядке, — заставил себя подумать Сергеев. — Раз голова болит, значит, она есть. Остается поверить, что еще осталось, кроме головы…»

Он стал медленно шевелить сначала правой рукой, потом левой, затем ногами. Все болело, как будто немцы, вместо того чтобы расстрелять Сергеева, кололи ножами, кидали в него камни. Теперь он себя уже не утешал, что, «если болят руки, значит, они есть». Знал: у инвалидов, бывает, болят и ампутированные, те, которых уже нет…

Сжав пальцы, ощутил под ними прохладную простыню: пальцы ощутили ткань. С ногами было хуже — сдвинуть с места их не смог, хотя они тоже болели… Эти упражнения настолько утомили Сергеева, что он, не в силах вытереть испарину, обильно выступившую на лице, снова впал в забытье.

Очнулся от прикосновения ко лбу чьих-то прохладных женских рук.

— Веруша, — не открывая глаз, произнес Сергеев в удивился, когда до его сознания дошел неожиданный ответ:

— Не Веруша, а Наташа, дорогой Глеб Андреевич…

Голос показался ему знакомым. Сергеев открыл глаза и увидел сидевшую на табуретке возле койки эксперта Коломойцеву.

Но это была совсем не та Коломойцева, какую он привык видеть на работе, в управлении и которую воспринимал из-за экстравагантной внешности почти иронически. Куда только подевались угловатые движения, грубый голос? Да и рыжины в прическе поубавилось: от корней росли нормальные русые волосы… Что греха таить, не раз приходило в голову Сергееву: «Надеть бы на Коломойцеву буденовку, да усы ей, да саблю в руку — лихой бы кавалерист получился времен гражданской войны…» Сейчас же перед ним сидела моложавая, но очень усталая женщина, которой еще долго будет «всего лишь за тридцать», с гладко причесанными двуцветными волосами, с добрыми зеленоватыми глазами, участливым и немного грустным взглядом.