Чтение онлайн

Но - увы. Умерла тетя Плата. В дебелой голубоглазой девке с нечесаными волосами с трудом узнал Ильюхин внучку, Татьяну кажется; точно уже за давностью лет и не помнил. И она не вспомнила, но, выслушав просьбу, согласилась пустить - за плату, разумеется.

– За плату...
– грустно повторил Ильюхин.
– Эк, сказанулось у тебя... Не то за деньги, не то в память бабушки покойной...

– За деньги, - дернула щекой.
– Тоже мне, возмечтал... Да я тебя знать не знаю и не помню, и на палец ты мне намотался! Ну?

Это грозное "ну" означало только одно. Ильюхин догадался и молча протянул сто рублей николаевскими, одной большой бумагой. Она опешила, приняла трясущимися руками, сказала хрипло:

– Я те и кормить стану. Два раза в день. А в первый же раз как заявишься пьяным - выгоню.

Так началась его жизнь в доме из прошлого. Через два дня он уже освоился и даже подмигивал хозяйке:

– А где кавалеры, девушка? Пропадешь ведь...

Она прыскала в кулак, краснела и выбегала из комнаты. А Ильюхин ждал. Баскакова или его попутчика Острожского. Идти в Уралсовет или - тем более в Чека не решился - мало ли, ведь могут и проследить, и тогда сдох бобик, как ни крути...

Они появились на четвертый день как ни в чем не бывало, сели за стол, и Баскаков тут же услал Татьяну за водкой, щедро снабдив деньгами.

– Сидишь дома?

– А как?
– удивился Ильюхин.
– Эслив бы на завод - с нашим удовольствием, а в охрану... Это только по вашей протекции. Не так?

– Меньше болтай...
– Баскаков поморщился.
– Пойдешь прямо в Чека, это наискосок, из окна видно. "Американская" гостиница. Спросишь товарища Кудлякова...
– Произнося слово "товарищ", Баскаков словно проглотил что-то.
– Он о тебе знает. Предъявишь документ - и полный вперед. Трудись на ниве, а мы тебя найдем.
– Посмотрел тяжело и добавил с усмешечкой: Когда надо станет.

– Когда надо будет, - осторожно поправил Ильюхин.

– Нет. Когда станет. Теперь народец у власти. Большевицкий. И потому станет, - назидательно произнес Острожский.

Ушли, столкнувшись в дверях с Татьяной, она радостно прижимала к груди полную четверть с мутно переливающейся жидкостью.

– В другой раз, - улыбнулся Острожский.

Через час Ильюхин отправился в "Американскую". То было двухэтажное здание старой постройки, на окнах завитушки разные, двери буржуазные, тяжелые, как в Петербурге. Назвал свое имя часовому при входе и имя товарища Кудлякова, часовой крикнул в глубину что-то нечленораздельное, и некто в телогрейке проводил на второй этаж.

Кудляков оказался лет сорока, вполне рабочего обличья, с усами старого образца. Встретил холодно, выслушал просьбу еще холоднее, нелюбопытно выспросил - кто-откуда - и велел идти фотографироваться.

– Электрофотография, найдешь.
– Нарисовал, куда и как, и добавил: Хозяина зовут Юровский. Яков. Он нам помогает, если что...

У Юровского всю работу сделал шустрый еврейчик с пейсами, хозяин появился под занавес.

– Хаим, выйди, - приказал и остро вгляделся в лицо Ильюхина.
– Значит, ты...
– протянул руку.
– Ладно. Я все знаю, от Якова Михайловича предупрежден шифровкой. Что будем делать и как?

– Первое. Твой Кудляков - агент офицерской кодлы. Знаешь?

– Теперь знаю, - спокойно отозвался Юровский.
– Убить?

– Не трогать. Второе. По прибытии Романовых сюда - подбери с Уралсоветом коменданта тюряги, только тихого. Доброго. И охрану соответственно. Зачем? А затем, что гайки завинтим постепенно, так оно лучше выйдет. Мне обеспечь проход туда-сюда в любое время. Договорись с Советом. Пусть придут военный комиссар, председатель, еще кто-нибудь. Мы начинаем петрушку. И оттого, как вы все сыграете, - будут зависеть и наши с вами судьбы, и облик товарища Ленина. Все понял?

– Облик?
– удивился Юровский.
– Это в каком же смысле?

– Поймешь в свое время.

Получив фотографию для документа, Ильюхин ушел.

В документе, который выдали Ильюхину на следующий день, значилось, что оный товарищ является сотрудником Екатеринбургской ЧК, имеет право хранить и носить оружие, а также может беспрепятственно передвигаться по территории города и уезда в любое время суток. На складе Ильюхин получил офицерский самовзвод и "очко" патронов к нему, ремень, кобуру и кожаную куртку, которую тут же обменял на поношенное буржуазное пальто. Незачем каинову печать на себе таскать. Сотрудник секретной службы должен быть незаметен...

С Уралсоветом встретился на втором этаже "Американской", в просторном номере, который занимал Лукоянов, председатель ЧК. Познакомились, черноглазый комиссар продовольствия Войков (не сразу понял, зачем председатель Белобородов пригласил именно его, но спорить и опровергать не стал) спросил высокомерно:

– И что же вы, товарищ, имеете нам сообщить такого-сякого, чего бы мы, сирые и убогие, не знали бы?

Военный комиссар Филипп Голощекин хмыкнул, видимо, манеру своего сослуживца знал хорошо, и вдруг понял Ильюхин, что они все не только не рады его приезду, но и активно недовольны и даже раздражены. "Какой-то матросик, тоже мне... Они там в Москве с крыши съехали, вот что!" - это все читалось на хмурых и мятых лицах, как жирно написанный на бумаге текст. "Ладно, - подумал Ильюхин.
– Вы тут оборзели малость, я вас окорочу..."

– Товарищи Уралсовет...
– начал тихо, но внятно, тщательно выговаривая слова.
– Кобениться не советую, потому время наступает - быть или не быть в лучшем виде, и если вы себе думаете, что товарищи Свердлов, Дзержинский и прочие - белены объелись, то вы, уважаемые, очень сильно ошибаетесь. А ошибки в Гражданской войне жизни стоят... Это - вступление. Теперь - по существу: Романовы проживут здесь, в городе своей мечты, апрель, май, июнь. Как только станет ясно, что Екатеринбург будет сдан социалистам другой волны, не нашей, балтийской, - мы с вами Романовых кокнем. Ясно?

– А откуда вы знаете, что Екатеринбург падет?

– А оттуда, что сведения верные, даже если оне вам не ндравятся. Будет мятеж пленных чехословаков и объединение гнилых социалистов на почве ненависти к нам, социалистам истинным! Я был бы рад ошибиться.

– А зачем такая долгая история?
– вскинулся Голощекин.
– Этот дурной провинциальный театр? Ну, привезли, ну - забили. Убили то есть. И что вы нас тут учите?
– Он говорил с явным акцентом, и Ильюхин поморщился.

– Что вы нервничаете, товарищ? Мы советуемся. А что? Теперь слушайте сюда. Скоро пойдут разговоры о том, что Романовых надобно судить за их кровавые насилия над русским народом...

– Над русским?
– взвизгнул Голощекин.
– Можно подумать, нас, евреев, Кровавый очень сильно имел любить!
– Голощекин волновался и оттого путал слова и даже акцент усилился.
– Он, сволочь, надо всеми насильничал! А над нами, может, боле других!

– Пусть так, - согласился Ильюхин, хотя этот рыжий, с надутым животом начинал его раздражать все больше и больше.
– Так вот: эти разговоры надобно всячески раздувать и поддерживать. В массах. Зато потом, когда гнилая интеллигенция приблизится к воротам города, - времени на суд уже никак не останется, и мы вполне законно перебьем их, как бешеных собак, значит... Но возможны и варианты. Мы их обсудим.