Чтение онлайн

Когда вновь оказались на проспекте, сразу же увидели колонну красноармейцев и штатских работного вида с красными бантами на фуражках и шапках. Шаг был неровный, скучный, и даже знакомая песня не бодрила, а только подчеркивала не то усталость, не то обреченность. "Смело, товарищи в ногу..." - пели нестройно, и вдруг бородавчатый похабно засмеялся:

– А ты повтори быстро - нога в ногу, нога - в ногу, ну?

Ильюхин повторил и хмыкнул.

– Похабник ты... Святое дело изгадил.

Через час Ильюхин доложил Голощекину и Юровскому о том, что дом "под семью" - так он выразился - найден. Оба кивнули молча, без интереса, только Голощекин сказал:

– Есть одна идейка... Яков объяснит, - и ушел.

Юровский долго молчал, меряя кабинет из угла в угол и подолгу застревая у окна. Потом обернулся.

– Вид отсюда, скажу я тебе, самый что ни на есть гнусный. То кого-то ведут, то кого-то везут. А кто отсюда уходит? А? А вот никто! Мы мясорубка революции, запоминай. От нас - на удобрение. А теперь слушай сюда.

Идейка была проще подметки. Баскаков и Острожский вступят в контакт с офицерами академии, пошуруют и сто из ста найдут одного-двух сочувствующих. Царишке. И его бабью. Далее - самый изощренный нажим словами, а если понадобится - воздействие на тела и души. Физическое.

– Пы-ытать, что ли?
– осторожно спросил Ильюхин.

– Если для дела Владимира Ильича мне потребуется выпустить кишки свату-брату, папе-маме - я, верь, улыбнусь и хряк! Хряк!
– взъярился Юровский.
– И ты, понял? Ты тоже - хряк!

– Так точно. А потом?

Вот ведь псих... А вроде бы состоятельный человек, делец, фотограф... Буржуаз. А туда же... Обижено их племя, ох обижено, и в этом бо-ольшой просчет царизма...

– А потом они сядут вот за этот...
– ткнул пальцем, - стол, или за любой другой, возьмут деревянную гимназическую ручку с пером № 86 или каким другим и напишут все, что мы им продиктуем. Но - по-иностранному, понял? Сугубо! Побег, то-се и так далее. Царишка вздрогнет, а его баба от радости наложит в трусы и на все согласится, понял? А мы их - шлеп-шлеп, а письма в газеты! И весь мир узнает, что эти преступники, трусы и подонки, насильники и кровопийцы хотели сбежать. Да не тут-то было! А?
– Он с хрустом потер ладони, а обомлевший Ильюхин вдруг почувствовал, что теряет нить разговора. "Однако...
– пульсировало в мозгу.
– Такому изощренному уму мы с тобой, товарищ Феликс, что противопоставим? Пук-пук и пшш с дурным запахом, вот и все! Тут думать надо..."

Уже на следующий день Баскаков и Острожский уведомили, что кандидатура найдена. Встречу решили провести в Ивановской церкви, на кладбище, попозже, после полунощной. Когда Ильюхин вошел в храм, его уже ожидали. Батюшка с отвисшим брюхом, перетянутым широким кожаным ремнем по подряснику, молча провел в алтарь и удалился.

– Вот те и на...
– подмигнул Ильюхин немолодому уже господину в светло-серой армейской шинели без погон.
– Алтарь все же... Я, вашскобродь, рассматриваю сей факт как самое безграничное уважение к революции, а?

– Так храм оставленный - все храм...
– загадочно ответил пожилой и наклонил голову.
– Вашскобродь? Угадал, матрос. Бывший полковник Савицкий. В академии преподавал французский. Вас устраивает язык галлов?

– Нас все устраивает, - буркнул Ильюхин, обидевшись на незнакомое слово. Да ведь не переспрашивать же.
– Вас уведомили о целях и задачах?

– Господа офицеры были откровенны. Что ж... Мне следовал генеральский чин еще пять лет назад. Но он... он, этот, - не соизволил! Понимаете, не соизволил! Полковничек...
– В глазах блеснула холодная ненависть. Объяснили... Надо написать письмо с приглашением к побегу. И ответить, если последует ответ, уж простите за тавтологию.

Надо же... Сыплет словцами, как горохом. Знаток хренов...

– А для чего это все?

– Это ваше дело, то-оваристч. Меня не путайте. Нагадить Николаю Романову - мой исторический долг! А вы ведь тоже не сахаром желаете его усыпать? Ну и то-то...

Ильюхин покачал головой:

– Как же вас так быстро отыскали? Академия все же... Ну и ну!

– Просто отыскали. Они ходили по этажам и громко спрашивали: "Господа, кто ненавидит Романовых? Кто ненавидит Романовых?" Все брезгливо отворачивались, а я их потом в переулке и догнал. И все шито-крыто! Полковник потер руки. Должно быть, от удовольствия.
– Просто все... Потому что проста натура человеческая. Проста, как два сосуда, соединенные горловинами. Наверху - нектар, внизу дерьмо. А чаще - наоборот...

– Вы теперь идите, - сказал Ильюхин.
– Вас уведомят - куда и когда. И о чем конкретно. Писать, значит. Помните, товаристч полковник: один взгляд на орла двуглавого, одно слово не туда - и во блаженном успении вечный, значит, покой...

Полковник надел фуражку прямо в алтаре и отдал честь:

– У нас с вами теперь другие алтари будут. И другая честь.

– Служим революции, - отозвался Ильхин.

Поутру съел яичницу; Татьяна была тише воды и ниже травы, металась по горнице, словно заправская жена и умильно заглядывала в глаза:

– Чай крепкий или лучше водочки?

Он ерзал: чего это с ней? Но упрямо согласился на чай.

– Знаешь, что?
– она нервно мяла передник, - я все думаю, думаю... Время - сам знаешь. Доброго человека найти - легче собственное дерьмо сглотнуть. А ты мне нравишься. И когда мы... это... Понимаешь, женщина она завсегда чувствует противоположного мужчину: нравится она ему или как... Так я убежденная, как в революции: я тебе самое-самое оно. Молчи. Так вот: такая встреча - перст пусть и не божий, бога нет, но - товарища Ленина - точно. Бери меня, а я - тебя!

От этой речи и, главное, от ее сути Ильюхин начал терять сознание. Однако... Она ведь по инстанциям попрет, она не отступит. Как быть?

– Чего ты хочешь?

– Венчаться и агусеньки!

– Ты что... уже... с начинкой? Беременная, что ли?

– За этим дело впереди, а ты как, согласен?

– Так ведь бога-то и нету?
– нашелся он.
– Куда же венчаться-то? Это чистая контрреволюция выходит, нет?

Она потерянно молчала.

– Ты, девонька, определись - по какую ты сторону от кучи хлама, иначе сказать - от баррикад! Венчаться... Это надо же такое...
– закрутил головой.

Она сложила руки на груди, взгляд стал недобрым, глаза потемнели, глазницы смотрелись покойницки, как у черепа.

– Умный...
– ткнула ему указательным пальцем в лоб.
– Я не отступлюсь. Сегодня же пойду к председателю совета Белобородову и попрошу совета. Что он скажет - так и будет!

Пересекая площадь ("Американская" была под взгорком наискосок), обреченно думал: "Спекся ты, ревматрос Ильюхин. Потому - что может посоветовать плоскомордый Белобородов? А только то, что советвласть своим пером и печатью все и скрепит, не хуже попа!"