Чтение онлайн

– Нина Степановна дома?

И я чувствую, как леденеет язык, как дубеет кожа лица и начинают прыгать губы. Я уже все понял. Они еще не сказали ни слова, а я догадался...

– Отец?
– мне кажется, что я произношу это слово, но на самом деле я только мычу.

Чуцкаев молча кивает.

– И... Никакой надежды?
– Господи, Господи, ну за что, за что...

Штатский слегка раздраженно подталкивает меня в прихожую:

– Мальчик, об этом не говорят на лестнице.

– Я вам не "мальчик", - бросаю отчужденно, он ежится, пожимает плечами.

– Ну, хорошо, хорошо, молодой человек!

Входим, появляется Циля Моисеевна, упирает руку в бок.

– Вы кто? Вы с работы?
– У нее ужасающий местечковый акцент, мне почему-то становится стыдно. Чуцкаев с недоумением вглядывается в ее возбужденное лицо.

– Ихняя Фрекла, это кошачья дрянь, постоянно гадит в суп моего мужа! У него больные почки! Если вы не примете...

– Циля, Фекла сегодня умерла, - говорю равнодушно.
– Ее понесли хоронить... Феклу, а не "Фреклу", чтобы вы себе знали.

У Чуцкаева на лице кинематограф чувств и мыслей - отнюдь не в мою пользу.

– Кота!
– восклицает возмущенно...
– Хоронить... кота? А где Степанида Ни... То есть - Нина Степановна?
– Они вваливаются в нашу комнату и рассаживаются на стульях, на диване, снимая, впрочем, свои ушанки.

– Вот что, друг мой...
– начинает штатский.
– Мы пришли сообщить, что капитан госбезопасности Алексей Иванович Дерябин погиб при выполнении... косит глазом на остальных, второй штатский, круглолицый, краснощекий, кивает: "Скажи, как есть. Они ведь свои, чего там..." И первый продолжает мятым голосом: - При... Он, значит, выполнял и выполнил, ты не сомневайся ни на минуту! Ответственное задание Советского правительства. Вот так...

– У нас есть другое? Ну - правительство?
– Меня несет, они мне все не нравятся, горе от потери отца я еще не сознал.
– Что вы напираете о том, что оно советское?

– Мы не напираем...
– вкрадчиво произносит румяный.
– Это такая формула. Официальная. И второе: тебя не научили? Нельзя говорить: "напираете о том". Уж сказал бы: "на то". Понял?

Бешенство захлестывает меня. Чего они приперлись? Что им нужно? Хорошо, что нет матери. И я кричу:

– Задание?! Задание, говорите вы? Я догадался! Я не дурак! Отец уехал на Белоостров, на границу! Он там погиб, там?

Они долго молчат, переглядываются, наконец Чуцкаев тихо говорит:

– Хорошо. Но об этом ты не должен говорить никому, ты понял? Сейчас в память об Алексее мы доверили тебе, будущему чекисту, государственную тайну. И ты не вздумай наше доверие не оправдать! Это преступление, я не шучу!

Я понимаю, что он не шутит, что моя догадка, возникшая из ниоткуда, есть первый, очень серьезный удар, и не только по психике, тем более что уже через час я узнаю все, до конца, и этот осколок жутковатой политики будет кровить во мне всю оставшуюся жизнь...

Возвратились мама и Ульяна, услышав страшную весть, завыли в голос, я и предположить такого не мог. Мама? Как некая сказочная бабка? Видимо, я еще не понимал, что отец не вернется. Формальные слова не обретали смысла, не становились им.

– Вам и мальчику до совершеннолетия будет назначена пенсия.

Они торжественно уходят, Уля подает маме рюмку с валерианкой и таблетку.

– Идем ко мне, Нина, и пойми: не ты первая, не ты и последняя...

– Да какое мне дело до всех!
– кричит мать дурным голосом, - какое мне дело! Нет Алексея, его нет, а не кого-то, ты понимаешь?

Они разговаривают в нянечкиной комнате, из-за дверей долетают их возбужденные голоса.

– Уля, ты ведь ненавидишь Советы, признайся!
– Это мама.

– Ненавижу?
– Какой спокойный голос у няньки, как медленно произносит она слова.
– Оставьте, Нина Степановна. Советы уничтожили моих близких, мою прежнюю жизнь, мою Россию, наконец. Вы ведь все знаете, я ничего не скрыла.

– Не скрыла, - эхом отзывается мать.
– Не скрою и я. Я не могла воспрепятствовать Алеше, не могла...

– Но вы... догадывались - зачем он идет?

– Да. Господи... Мне надо было... Нам надо было убежать. Уехать на край света. Надо было все объяснить Алексею! Все, что я поняла. Пусть только что, пусть недавно. Но я поняла... О себе надо думать!

– Глупости...
– грустно говорит Уля.
– Они бы нашли. Они всех находят. Знаешь, Нина, потеря велика. Но чего бы ни хотели... эти, и сам Алексей история идет туда, куда и должна. События можно ускорить, но изменить, кардинально, - нельзя! Вот, началась война с финнами, Аня Танеева1 там, у них, мне так жаль ее, что теперь будет, что...

И вдруг я понимаю отчетливо-отчетливо (не из мальчишеского духа противоречия - прозрачно-ясно): отец причастен к началу этой войны. Она началась потому, что он, отец, выполнил "особое задание правительства". И это значит...

– По радио сказали, что белофинны убили пятерых наших пограничников, Уля хмыкает.
– Ваших, конечно. Это серьезный повод для войны, Нина. Но есть и причина: слишком близка к Петербургу граница - с точки зрения Советов. Легко убежать тем, кто обязан сгнить. По-моему - понятно...

Я прижимаюсь к узенькой-узенькой щелочке в дверях (эти двери никогда не закрываются плотно, но мама всегда говорит, что из-за этого недостатка ей легче прислушиваться к моему дыханию), я вижу растерянное, заплаканное лицо, расширившиеся, наполненные вселенским ужасом глаза. И, роняя слово за словом, будто с трудом выплевывая вишневые косточки от варенья, она произносит: "Уж... не думаешь ли... ты... что пограничники... погибли... убиты... из-за..." Она не договаривает, но Ульяна, видимо, понимает смысл. И кивает. Этот беспощадный, страшный смысл понимаю и я. Молча ухожу из нашей прихожей в свою комнату. Окно. Хорошо бы его открыть, на зиму наплевать, встать на подоконник и - головой вниз. Сын не должен знать об отце то, что теперь знаю я...

Приходят гости, у всех отсутствующие лица, никакого веселья, все уже знают: началась война, погиб отец. Приятельница матери, Марья Ивановна Фролова, жена бригадного комиссара, рыдает на плече Ульяны: "Петра вызывали сегодня утром, он уехал. На фронт..."

И, как всегда, они поют протяжные, выворачивающие душу песни, когда же Марья Ивановна затягивает (после длинной рюмки) густым мужским басом "По долинам и по взгорьям", мы с Улей переглядываемся и тихо выходим.

– Ты слышал, о чем мы говорили? С мамой?