Чтение онлайн

Феликс стоял у окна, выходившего на фонтан Лубянской площади, и с видимым удовольствием наблюдал за извозчиками, которые поили своих лошадей, за редкими автомобилями и прохожими, их, несмотря на тяжкое время, было не так уж и мало. Оглянулся, пристально посмотрел, улыбнулся:

– Сегодня немногие верят, что уже через десять лет здесь будут потоки автомобилей, а еще через двадцать площадь придется реконструировать - тесно станет. Магазины, счастливые, улыбающиеся лица... Какая жизнь настанет, товарищ Ильюхин! Жаль только, что не для меня. А вы... Вы ее увидите, обещаю!

Был на Феликсе френч с отложным воротником и офицерские брюки в сапоги. Только вытянутое лицо, усы и бородка выдавали не то мобилизованного интеллигента, не то военного доктора... Сел за стол, жестом пригласил сесть и Ильюхина.

– Вот что... Вы едете в Петроград. Особой надежды на товарища Зиновьева у нас нет. Наша служба особенная, многим она кажется жестокой, а товарищ Зиновьев - мечтатель. Он мнит построить Северную коммуну - как Чернышевский описал в романе "Что делать?". Огромный дом, комнаты, в одной половине: мужчины - токари и слесари, в другой: женщины - швеи и поварихи. Это общежитие социализма. Мы пока не спорим, пусть мечтает. Но вам надобно завершить замысел Владимира Ильича: ни одного Романова! А то - представьте себе - Зиновьев взял и отпустил Гавриила Константиновича. Ну вспомните: в Алапаевске вы ликвидировали его братьев - Игоря и прочих... Так вот: в крепости сидят и ждут конца Михаил, Павел, Дмитрий и Георгий. Остатки романовской шайки. Главные головы мы срубили. Срубите остальные...

"Сергей Ильюхин, палач, здравствуйте..." Это мысленно, а вслух:

– Дозвольте вопрос, товарищ Дзержинский.

– Не "дозвольте", а "позвольте". Что?

– Из ваших слов я заключаю, что все мертвы?

Феликс не ожидал. Он встал, отвернулся, нервно закурил.

– И еще: тех, из Екатеринбурга, обменяли на хлеб и паровозы? И Брестский мир?
– Настаивал, понимая, что лучше не надо.

Феликс вернулся за стол, но остался стоять.

– Товарищ Ильюхин... Любая операция ВЧК сопровождается операцией "прикрытия", дезинформации. Лично вы блестяще справились со своей частью задачи. Это - всё.

Но Ильюхин не уходил.

– Каплан покусилась на Ленина. Чья это работа? Кто стоял за ней?

И снова прикурил Феликс - от предыдущей папироски.

– Товарищ Юровский - да, да! именно он!
– не узнал этого от нее. И мы ее расстреляли. Это всё?

– Через три дня?

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Вы - сравнительно молодой чекист. Уже через пять лет или даже раньше подобные вопросы будут невозможны, потому что мы все станем профессионалами. Я не знаю, кто стоял за этой дамой. Кто-то очень высокий. С большой должностью. Она этого человека не выдала, да?
– И едва заметная усмешка промелькнула под усами предвэчека. Или... нет?

Ильюхин встал. Всё ясно, это "ясно" никуда не денешь.

– Что с Зоей Георгиевной и Кудляковым?

– Они погибли. Комиссия в Петрограде знает о вас и выполнит все ваши указания. По вышеназванным лицам. Помните: эффект должен быть "екатеринбургский". Туман, в котором гибнут все корабли и берега нет...

Через час курьерский поезд "Москва-Петроград" унес Ильюхина в бывшую столицу. Сидел у окна и безразличным глазом провожал перроны с редкими людьми, станционные здания, фабричные трубы. Жизнь летит, как поезд. К прошлому вернуться нельзя, а будущего просто нет. Когда он, Ильюхин, умрет или его убьют - так или иначе, - на этой бывшей территории будут жить особи, похожие на дрессированных цирковых зверей. И дрессировщики - они тоже вряд ли сохранят человеческие черты. Большой дом, слева бабы, справа самцы, по команде влезли-слезли, и нет ни солнца Завета, ни очей, ни-че-го...

Петроград... Здесь всё по-прежнему... У памятника Александру Третьему дохлая лошадь на рельсах. Постамент заклеен афишками и сообщениями власти. Прохожие бредут, словно покойники, вдруг и непонятно почему ожившие. Вот генерал - из Михайловской академии. Рядом седая жена и дурковатый сын-гимназист. В руке его папани ломоть черняшки. А женушка смотрит на пролетариат с трехрядкой. Ребята заловили пишбарышень и, судя по лицам компашки, - все подшофе. Идут куда-то. Да ведь и ясно - куда. Есть квартира, в ней койки. Зайдут, справят нужду по друг дружке и разойдутся навеки. Хорошо, если без дурной болезни...

Удивился себе. Пройди он здесь полгода назад - и бровью не повел бы, разве что - позавидовал этим мордатым коблам с завода пролетарской диктатуры. А теперь - нате подвиньтесь. До всего есть дело, все волнует, и все ясно, как божий день.

До крепости добрался скоро - часть пути на трамвае, часть пешком. Откозыряли, впустили, проводили завистливыми взглядами: такой как бы и никто, а нате вам: от самого-самого Дзержинского.

В крепости никогда раньше не был и, прежде чем направиться в тюрьму Трубецкого бастиона, решил зайти в собор. Да-а, таких впечатлений - острых, ярких и болезненных одновременно - у него раньше никогда не было. Вот они, мертвые цари, все до одного, а бедному Николаю Александровичу и этого не дозволили: упокоиться последним сном среди предков. Ходил по собору, как пьяный. Куда ни глянь - история, да какая! Вот царь-освободитель, священник о нем рассказывал, а ведь не пощадили, убили. А вот и Петр, великий, конечно, но злобный и психованный, убил всех, кого только смог.

– Ищете что-нибудь?
– Тихий, вкрадчивый голос за спиной.

Оглянулся: мужичок с ноготок, в потрепанном костюмчике старинного покроя, седой, патлатый, бородастенький.

– Вот, смотрю...

– Идите сюда...
– Мелким шажком засеменил ко второму входу, остановился под окном.
– Это здесь.

Посмотрел под ноги, туда, куда указывал незнакомец.

– И... что?

– Государь приказал сделать здесь склеп. Себе и членам своей семьи, всего семь мест. И похоронить. Но - не похоронят. Никогда.

– Ну, вы этого знать не можете...
– Поднял глаза - никого. А в голове свистит холодный ветер: всё, Ильюхин, допрыгался-доскакался. И дни твои закончатся в желтом доме...

...Охрана Трубецкого бастиона была суровой. Старший долго крутил в руках мандат, потом с тоской во взоре произнес:

– А черт тебя знает, парень. Я подписи тащдзержинского в жизни своей не видал... Ты поди-сходи в дом бывший градоначальника, тама - Чека, пусть они одним словом обмолвятся, я тогда тебя...

Отскочил, выдернул браунинг.

– Всем лечь!
– заорал.
– Лицами-харями - в землю! Стреляю без предупреждения!

Они улеглись беззвучно. Всем связал руки за спиной, повел.

– К коменданту... Или начальнику тюрьмы. Бегом!

Побежали беспрекословно. Когда ввел троицу в кабинет начальника, тот схватился за телефон, но, прочитав мандат, успокоился:

– Что поделаешь, браток... Дурачье и хамы. А работа здесь тонкая... Заприте их на трое суток, - распорядился.
– Поставьте другую охрану. Этих вон! После отсидки...

Объяснил свою цель. Предупредил:

– Просто так, в одночасье, мы их губить не станем. Нужен общий повод. Ну, скажем - враг у ворот города, деваться некуда, не отдавать же эту сволочь белякам? А пока я продумаю - что и как. Теперь - по камерам. Я хочу познакомиться с ними.

И вот Николай Михайлович, пожилой уже, грузный, потрепанный, но тщательно выбритый. Всмотрелся в мятое лицо, в мешки под глазами, в кошку, которую великий князь держал на руках.

Представился, спросил: