Чтение онлайн

– Бьет он, может, и хорошо, но удар держит плохо, – усмехается Микки.

По-видимому, Шеска пожаловался на «преследование» кому-то в Вашингтоне, поскольку некоторое время назад Аддоницио сообщил, что мэру пришел запрос насчет полицейского «вмешательства» в «засекреченную операцию разведки» в городе.

– А как насчет запросов самого мэра? – поинтересовался тогда Воорт.

– Он над этим работает, – ответил Аддоницио. – И сенатор дозванивается до Белого дома.

Но в конечном счете все сегодняшние маленькие победы, все мелкие неприятности, причиненные Шеске, потускнели передоставшимися без ответа вопросами.

Джилл позвонила Воорту в пять (он не перезвонил), потом в семь. Тогда вместо того, чтобы пойти самому, он отправил присмотреть за ней патрульного в форме.

Теперь Микки говорит:

– Просыпайся. Ты клевал носом. Я посплю на диване.

Воорт надевает пальто и берет холодную пиццу. Картонная коробка изнутри в пятнах жира.

«Я иду туда, просто чтобы защитить ее. Сегодня не будет никакого секса. В любом случае я слишком устал».

Что верно, то верно.

Появились первые намеки на приближение зимы: холодает, воздух чист и прозрачен, на небо высыпают звезды, – но на площади довольно безлюдно. На улице всего несколько человек, они бесцельно слоняются, убивают время в ожидании, когда закончится ночь и ей на смену придут более отвлекающие дневные разочарования. Машин на Бруклинском мосту мало, и они в основном покидают Манхэттен. Магазины заперты. Большинство контор закрыто, огни, согласно новой политике мэра по экономии электроэнергии, погашены.

Но в здании мэрии горит свет. Воорт надеется, что мэр продолжает делать запросы.

«Даже если он не получит ответов, завтра мы первым делом пойдем в тот особняк».

В тусклом свете смутно видны фигуры бездомных, лежащих на скамейках на площади; от ареста их защищают последние либеральные распоряжения суда. Вместо одеял у них старые газеты, вместо уборных – сломанные тележки для покупок, а вместо обеда – разрешенные судом наркотики. От человека, к которому подходит Воорт, пованивает мочой, он глядит на приближающегося копа с подозрением, которое при виде коробки с пиццей превращается в удивление.

– Голоден?

Человек жадно хватает коробку и вскрывает. Рваная кожаная куртка, бывшая некогда гордостью того, кто пожертвовал ее фонду «Одежда для бездомных», нечесаная борода и растрепанные волосы – хоть сейчас на плакат о жизненных разочарованиях.

Человек хмуро переводит взгляд с открытой коробки на Воорта.

– Это с грибами? Ненавижу грибы, – ворчит он.

– Так отдай кому-нибудь другому, – устало говорит Воорт и направляется к подземке; из тени, отбрасываемой зданием Полис-плаза, один, – в темноту под аркой и вниз по широкой лестнице к грохочущему тоннелю.

За спиной раздаются торопливые шаги. Воорт оборачивается, сознавая, что усталость замедлила обычно быструю реакцию.

Перед ним, тяжело дыша, стоит бездомный бородач с коробкой от пиццы в руках.

– Я вел себя как дурак. Надо думать о хорошем. Спасибо вам, – говорит он. – Правда.

– Да ладно. – Но на душе у Воорта становится легче.

На платформе он оказывается в одиночестве. Плохо пропечатанная табличка на балке извещает, что из-за дорожных работ поезд номер шесть ходит еще реже, чем обычно. Но Воорт слишком устал, чтобы снова подниматься на улицу и ловить такси. Он падает на скамью. На станцию врывается поезд и, со скрипом и жалобными стонами, уносит Воорта к замужней любовнице, двигаясь медленнее сломанных часов или починенного сердца.

Портье в доме Джилл узнает Воорта сразу.

– Тот коп в форме ушел где-то час назад, – сообщает он.

«Он не должен был этого делать», – мелькает тревожная мысль.

– Сказал, что у него дома какое-то ЧП, – продолжает портье, считающий себя главным источником новостей в этом доме.

Поднявшись в пустом лифте на уровень пентхаузов, Воорт звонит в дверь и с облегчением слышит приближающиеся шаги с другой стороны. Еще даже не услышав щелчка замка, он представляет ее запах: слабый аромат ванили, от которого у него, несмотря на усталость, пробуждается желание.

Но что-то изменяется, когда открывается дверь. Занавески раздвинуты, хотя Джилл не должна была этого делать. Там мерцает огнями ночной город, а раздвижная дверь на террасу открыта, и в комнату врывается легкий ветерок. В квартире холодно, и лицо Джилл кажется хмурым и усталым, что только добавляет новую грань ее красоте. На ней халат из пурпурной фланели и такие же китайские шлепанцы. Между по-мужски широкими отворотами видна розовая пижама со скачущими барашками и – совсем чуть-чуть – нежная, усыпанная веснушками грудь.

В руке у Джилл телефонная трубка: очевидно, приход Воорта прервал телефонный разговор. Волосы уложены идеально. С такой прической можно сидеть и на работе, и на концерте классической музыки – или лететь первым классом в Рим, навестить мужа.

– Я думала, ты не придешь, – говорит она, и Воорт понимает, что это ее беспокоило.

– Прости, что не позвонил, – отвечает он, задергивая занавески. – Тут с Шеской такое закрутилось.

Разумеется, это далеко не вся правда, а потому – всего лишь увертка.

– Что закрутилось?

Воорт начинает рассказывать, но в воздухе словно разлито напряжение. Занавески? Раздвинула, потому что «все надоело» (в смысле полицейская охрана, ограничения и меры предосторожности, хотя, по-видимому, и это тоже далеко не все причины). Ее состояние больше похоже на юношеский бунт; так подросток искушает судьбу, когда, узнав что-то плохое, несется по скоростной автомагистрали, забыв обо всех запретах.

Всего день назад эти двое были вместе в постели, задыхаясь, целуясь и обнимаясь в темноте.

Теперь же невысказанный вопрос: «Что дальше?» – придает неловкость разговору или молчанию, тому, как они сидят или двигаются. Квартира кажется крохотной. Диван, который на ночь превращается в кровать, кажется опасным. Город за окнами кажется скорее внимательным, чем нейтральным. На балконе раздается воркование серого голубя, и Джилл вздрагивает.

– У тебя усталый вид.

– Угу. – «Как я красноречив».

– Тебе надо поспать.

– Это было бы здорово.

– Или хочешь сначала поесть? Я заказала китайский ужин, но охранявший меня полисмен не стал есть. Могу все разогреть. Брокколи. Клецки.

– Спасибо. Я съел на работе пиццу.

– Я так больше не могу. Я солгала, – говорит Джилл. – Сегодня утром. Солгала.

Наконец с этими словами преграда рушится, хотя и оставив за собой ощутимую неуверенность. Утомление Воорта сменяется любопытством. Джилл сидит на полуразобранном складном диване. С самой их первой встречи она излучала силу и уверенность. Теперь уверенности поубавилось, и все-таки она скажет то, что решила сказать.

– Я познакомилась с мужем в колледже, мне тогда было двадцать. Он был бесподобен, Конрад. Красивый. Умный. Играл в сквош и ходил под парусом. Он был внимательным и щедрым. Настолько хорош, что не верилось.