Чтение онлайн

— Да, — просто ответила Марья. — Конечно. Если бы ты смотрела на это трезво, ты бы поняла, что это было единственное верное решение.

— Я… — Саша выглядела обиженной и разъяренной. — Почему? — снова спросила она, хотя Марья видела, что вопрос не требовал конкретного ответа. Это был просто рефлекс, мышечный спазм в ответ на все, что Марья делала. — Зачем все это?

— Такова эта жизнь, Сашенька, — тихо ответила Марья. — Жертвы и утраты. Пока ты остаёшься её частью, это всё, что ты сможешь чувствовать. Это всё, что ты сможешь делать. Твои единственные дары — это то, что ты можешь взять, что ты можешь сломать и что ты можешь разрушить.

Она перевела взгляд на Льва, а затем снова на сестру:

— Эта жизнь — воровка, Саша. Она отнимает и отнимает, а потом, может быть, ты умираешь. А может, и нет. Но в любом случае, жизнь постарается оставить тебя с пустыми руками, если ты не научишься наносить удар первой.

Лев опустил взгляд на свои руки, но промолчал.

— Я люблю тебя, Сашенька, — сказала Марья.

Саша открыла рот, чтобы что-то сказать, но Марья покачала головой, обрывая её:

— Я люблю тебя, видишь ты это или нет, хочешь ты в это верить сегодня или нет. Но не иди против меня, Саша.

Марья сделала шаг вперёд, и одним взмахом руки сменила халат на платье, а затем надела туфли одну за другой. Босиком, без своих обычных доспехов — высоких каблуков, тёмно-красных губ и строгой одежды — она была чуть ниже уровня глаз сестры, но никто не мог усомниться в том, кто здесь главный, и уж точно не было сомнений в том, кто сейчас управляет ситуацией.

Марья поправила платье, разглядывая себя в зеркале.

Серый — цвет стойкости, уверенности, молчаливого вызова: недооценивайте меня, попробуйте.

— Беги, если хочешь, Саша, — предложила Марья, беря с туалетного столика серьги и надевая их, а после любуясь конечным эффектом. — Повернись ко мне спиной, если считаешь нужным. Но не стой у меня на пути.

Саша недоверчиво уставилась ей в спину.

— Ты кому-нибудь принадлежишь, Маша? — хрипло спросила она. — Ты вообще мне принадлежишь?

Мария обернулась и посмотрела сначала на Льва, а потом на Сашу.

«Однажды,» — подумала она, — «ты узнаешь, почему я всё это делаю, и оглядываясь назад, ты будешь смеяться над этими вопросами.»

Но Марья ничего не сказала. Она просто посмотрела на Сашу взглядом, в котором читалось: «Отпусти меня». И Саша, как и все, кто когда-либо вставал у Марьи на пути, сделала шаг назад.

Марья Антонова выскользнула в коридор, оставив сестру позади, и растворилась в ночи.

V. 19

(Перелом)

Ведьма из Манхэттена наконец нарушила молчание и выразила недоверие Боро словами:

— Как вы собираетесь привести нам Кощея и Бабу Ягу?

Перевод: Как вы сможете предоставить их нам?

Это был не настоящий вопрос, отметил про себя Дмитрий, подавляя желание упрекнуть собравшихся за неумение говорить прямо. Настоящий вопрос, по его мнению, звучал так: Как возможно, что мы столько лет оставались дураками, связанными по рукам и ногам, а теперь за пять минут, проведённых в этой комнате, вы можете пообещать нам непостижимую награду? И на этот вопрос он и сам не был уверен, что знает ответ.

Дмитрий открыл рот, чтобы ответить, но замер, окинув зал взглядом в поисках Марьи. Она должна была быть здесь уже давно, и хотя Марья Антонова умела многое, опоздание никогда не входило в число её привычек. Он заметил фигуру её телохранителя Ивана, скользнувшего в зал, и нахмурился, ощущая беспокойство.

— Одну минуту, — сказал Дмитрий спорящим ведьмам Борро и направился прямо к Ивану, жестом указывая в угол, подальше от недовольного ропота.

— Где она? — спросил он.

Иван покачал головой.

— Сказала, что будет. Просто немного задерживается.

— Марья никогда не опаздывает, — тихо ответил Дмитрий с нарастающим раздражением и прочёл на лице Ивана очевидное молчаливое согласие. — Попробуй ей позвонить.

Иван кивнул, доставая телефон из кармана.

Дмитрий, стоя рядом, слышал, как телефон начинает звонить.

И звонит.

И звонит.

С каждым гудком он ощущал толчок в груди, будто неотвратимое предчувствие. Нарастающее беспокойство становилось всё тяжелее с каждым ударом пульса. Дмитрий, привыкший к ровному ритму сердца Марьи Антоновой, с каждой секундой ожидания ощущал, как его тревога усиливается. Это была последовательность: звонок, удар пульса, резкая боль. Ожидание было невыносимым. Ноющая боль под его рубашкой, казалось, только нарастала, и это было похоже на страх, страдание и возбуждение. Это было похоже на всё это сразу, сплетённое в тревожную какофонию, как будто Марья внезапно перестала дышать.

Марья Антонова никогда не опаздывала, и всё, что она делала, имело определённую цель.

Разум Дмитрия воспроизводил прошедший день в обратном порядке: вечер, полдень, утро. Изменилась ли её ритмика? Он что-то упустил? Какой-то едва заметный знак? Могла ли она солгать ему в лицо так, что он не понял, даже несмотря на то, что носил у себя на шее самую суть её существа?

Какое нарушение могло произойти? Дмитрий эгоистично подумал сначала о себе. Он что-то сделал не так? Недостаточно почтителен? Или это она?

Нет. Насколько он знал, между ними ничего не изменилось.

Или всё-таки…?

Голоса за его спиной вырвали Дмитрия из раздумий. Внимание уловило загадочные взгляды, брошенные из разных частей комнаты. «Конечно,» — понял он внезапно, ощущая неприятный толчок в груди. Конечно. Он был дураком. Одно изменилось. Кое-что — единственная крошечная деталь — стало новым, ярким, другим. Потому что впервые Дмитрий был не просто Фёдоровым, сыном Кощея. Он стал Дмитрием Фёдоровым, ведьмой Манхэттена, представителем Манхэттенского ведьмовского Боро и человеком, который стоял теперь один.

Он изменился, но дело было не в нём. Он был гораздо меньшей частью, чем привык думать.

— Я знаю, где она, — сказал Дмитрий, когда звонок переключился на голосовую почту, и Иван нахмурился.

— Где? — спросил Иван, но у Дмитрия не было времени объяснять.

— Мне нужно идти, — бросил он, оттолкнув Ивана в сторону и игнорируя недовольные голоса, поднявшиеся за его спиной.

V. 20

(История)

Уход Марьи оставил Сашу в состоянии оцепенения, причины которого она не могла ясно определить. Более честная часть её самой, вероятно, ожидала, что Марья разрыдается, начнёт извиняться, умолять о прощении — хотя Саша никогда прежде не видела, чтобы Марья поступала подобным образом. На самом деле, Саша никогда не видела, чтобы Марья Антонова реагировала иначе, чем с той непоколебимой уверенностью, которая была у неё сейчас. И, возможно, именно это расстраивало её больше всего. Теперь Саша оказалась такой же, как любой другой человек в этом мире, а Марья никогда прежде не заставляла её чувствовать себя так.