Чтение онлайн

С утра 3-его апреля привезли в деревню. Целый день спал. Вечером перекусил, пошёл на улицу. Вечер был не тёмный, но краски начинали меркнуть. В синеве неба кружили стаи ворон. Грузные тучи плыли на север. За речкой уже садилось солнце, окрашивая ближайшие к себе тучи в красный оттенок, как я встретил три фигуры в военной форме. Они, похоже, возвращались с вечернего дежурства. Когда они чуть приблизились, в одном из военных я узнал Александра Миронова. Попрощавшись между собой невдалеке от меня, двое военных разошлись по домам, а мой старый знакомый направился ко мне. Поздоровавшись, спросил меня, как я съездил, я сказал, что сложно. Рассмеявшись, Александр предложил зайти к нему и побеседовать, давно ведь не разговаривали. Оказалось, что он живет в деревянном доме, по соседству с моим. Вытерев ноги, а после, зайдя в дом, мы встретили Анжелину, хлопотавшую на кухне. Я поздоровался с ней, а Миронов в двух словах ей всё объяснил. Мне он предложил располагаться за кухонным столом, а сам куда-то отлучился. Анжелина спросила, почему я к ним не захожу, говорила, что Саша рассказывал ей о моей работе, спрашивала, зачем я приехал в это гиблое место. Мы поговорили минут десять, пока не вернулся Александр Михайлович. Тогда подали обед и беседа продолжилась. Сначала рассказывали о прошлом. О жизни, о работе. Потом перешли к недавним событиям. Александр Михайлович, как ответственный этого района в зоне отчуждения, описал ситуацию как мутную. По его словам что-то здесь твориться не то, и как-то беспокойно. Может, из-за странностей здесь начали «такое» развёртывать, а может из-за этих вот экспериментов появились тут странности. Никто ничего не объясняет и дважды не повторяет. Я рассказал о том медицинском случае. Он тоже согласился, что походы по «зоне» тут ни при чём. Потом попросил о беседе никому не говорить - любознательных верхи не любят.

Предложил прогуляться и чего-то показать. Анжелина тоже пошла с нами. Александр Миронов повёл нас к речке. Дышалось хорошо, и прогулка выходила замечательная. Мы приблизились к бревенчатому дому, расположившемуся вдоль реки. Обогнув его, мы оказались на крутом обрывистом берегу. Вид был просто замечательный. В вечерней реке остались ещё отблески от солнца, уже скрывшегося за горизонтом. В воде перед нами были заметны обломки деревянной башенки или шалаша, погрузившегося в реку. Просто волшебное местечко, но жаль что не для людей оно. Но потом мне стало ясно, что Александр Михайлович привёл меня сюда не ради этого замечательного вида. Он взял парочку среднего размера камней, и швырнул один из них в направлении реки. Камень, пролетев метра полтора, осветился тёпло-жёлтым светом и волнообразно осветил пространство вокруг себя, изменил немного свою траекторию и, темнея, полетел в реку. Я был просто ошарашен. Миронов улыбнулся и кинул другой камень. На том же месте всё повторилось, только у камня была другая траектория. Александр Михайлович, обняв жену, спросил у меня: «Ну что, такого тоже быть не может?». Я был просто разбит. А он продолжал: «Уже недели две здесь такое. И в других местах. И другое есть. Всего две недели назад появилось, мы с солдатами заметили. Они не опасные, но видели что вытворяют! Радиационный фон слегка повышен. Мы такие «дырами» зовём. Есть которые хлопают. И листья в небо всё время подымают. И другие. Да вы не бойтесь, гуляйте свободно, собак диких лучше бойтесь, а эти так хлопушки, но сам факт…». Я заметил, что на том месте, где была «дыра», воздух волнообразно двигался, наподобие или камня, брошенного воду, или как текучий воздух над костром. Напоследок я бросил в «дыру» ещё один камень и всё снова повторилось. Мироновы ушли домой, а я подавленный решил ещё погулять, прошёлся по улице, поговорил с часовым, присел на чуть прогнивших старых брёвнах, подышать свежим воздухом. На дворе бегала дворняжка. Похожую я лечил в Москве. Она чуть завывая бегала туда-сюда. Когда она пробегала мимо низкого погнившего забора, вдруг раздался громкий хлопок, и около того места по сторонам разлетелось облачко пыли или земли. Испугавшись и завыв, она бросилась со двора. «Вот, блин, ещё одна «дыра», мы её Хлопушкой зовём!» - сказал часовой, подыскивая крупные камни…

07.04.2008. Жил в деревне. Поговорил со всеми, наладил отношения. Нашёл новые виды «дыр». Они и вправду не опасны. Но, похоже, законам физики они не подчиняются. А это рушит все представления о восприятии человеком окружающего мира.

08.04.2008. Мне звонили. Сказали что сегодня - завтра могут заехать за мной - если им понадобиться моя помощь. Заплатят авансом.

Не знаю, какое число. С прошлой записи прошло уже пару дней. За мной заехали на военном джипе. Дороги тут сохранились. Пока ехали, зацепили пару «дыр». Водитель выругался, но вида особого не подал. Привезли к самой ЧАЭС. Очень величественное строение, что-то очень тревожит. Плохо себя чувствую. Отвели в подземные помещения под станцией. Они соединены с четвёртым энергоблоком, и даже есть выход к реактору. Но выход охраняется, соваться туда не советуют. Мне выдали защитный костюм нового образца. Поселили в комнатке. Всё необходимое доставляют.

Прошёл ещё день, а может и несколько. Часов нет. Творится тут сущий бред. Доставляют раненных военных. С ушибами, переломами…Похоже, активность и опасность «дыр» в разных местах разная. Что это были именно «дыры», я заключил из услышанного мною разговора. Во время доставки раненных, местный начальник, всеми уважаемый волевой предводитель, имя которого я не запомнил, говорил с покалеченным командиром. Начальник, упрекая и доказывая, махал руками, а командир, ругаясь и рыча, предлагал тому самому отправиться выполнять приказ. Из разговора я понял, что отряд ходил на север, но приказ не выполнил, из-за потери боеспособности бойцов, попавших, по- моему мнению, в «дыры». Захлёбываясь бранью, командир с переломанной ногой, рассказывал, как он полз назад в грязи, таща за собой искалеченного бойца и отбиваясь в придачу, от проявивших невиданную активность диких собак. Дослушав доводы командира, начальник, перейдя на его «язык», вновь начал упрекать его, напомнив, что не дотянули они всего 300 метров, а «там» уж оборудование есть и медикаменты. Начал объяснять, что им просто необходимо было дойти и разобраться с неким генератором, если на вертолёте долететь нельзя, ведь, как он выразился, терпим поражение по всем фронтам. Командир огрызнулся и стал кричать: «эти ваши 300 метров все были к чертям забиты собаками! Вам троих мало! Мало, да!». Начальник, ничего не сказав, ушёл.

Рассказал о «дырах» моим знакомым докторам. Они сказали, что тоже видели что-то, но что не разобрались. Пётр Степанович, соглашаясь со мной, сказал, что здесь лучше помалкивать, «эти бешенные» долго думать не будут, да и лучше мне оставить «чиркать в тетради», а то он говорит, видел, что там у меня, и за такое расстреляют. Я с ним согласен, но делать-то нечего».

Последняя исписанная страница дневника выпала на пол. Сталкер сидел на закрытом сундуке, в спину светило летнее солнце. Оно уже стало медленно клониться за горизонт, чтобы уступить законное время ночи. Облака на севере стали сгущаться, затемняя собой край горизонта, но не переставая двигаться, потакая ветру. Одиночка поднял страницу и положил её на дневник. Эта страница была потрёпана больше остальных и сильно испачкана грязью. Но это не помешала сталкеру различить в её верхнем левом углу дату второй чернобыльской катастрофы, а позже и текст, следующий за ней:

«Чёртов сегодня денёк. Меня и четырёх докторов привели в одну комнату, приказали ждать здесь. Проходит здесь что-то вроде мобилизации. Все посланы на какой-то «ключевой объект». Похоже, мы и ещё двое охранников реактора остались в близлежащем районе.

Что там могло случиться? Не узнаем мы этого точно. Скучно. Ждём ответов. Ну, хоть у Пётра Степановича часы есть. Кушаем, разговариваем, обсуждаем ситуацию.

Чертовщина какая-то! Слышны удары, тряска. Бред…Может, война началась? А ударив по саркофагу, хотят остановить нашу оборону…

…Голова раскалывается. Без сознания я был часов шесть, судя по часам. Головой ударился об стену, как взрыв произошёл. Похоже, опять в реакторе рвануло, взрыв был дьявольский. У меня до сих пор грохот в ушах. Доктора мои тоже в чувства возвратились. Пётр Степанович пытался связаться по рации, не помогло. Говорит, нужно разведать, что тут к чему. Я был против. Один из докторов, Владислав Яковлевич, представился как физик-ядерщик, говорит, что не стоит излишне беспокоиться и паниковать. На разведку сходить нужно, дозиметры у них есть и костюмы. Если фон опасный - сразу вернуться. Да и всем ходить не обязательно, лучше человека два - три. Пётр Степанович с ним согласился, а мне ради моего же блага посоветовал остаться. Я сказал, что мне не страшно, просто не хочу, чтобы люди рисковали. Владислав Яковлевич сказал, что во мне не сомневается, просто они профессионалы и это их стихия. В разведку они решили отправиться вчетвером, а меня попросили следить за переговорами по радио и попытаться словить нужную частоту.

Мне оставили рацию, и я буду в курсе, как проходит операция. В рации послышался голос Владислава Яковлевича:

– Фон допустимый, продвигаемся. Сейчас по лестнице, Пётр Степанович?

– Да.

Стали слышны шаги по лестнице. Стрекотание счетчика участилось.

– Фон возрастает!

– Да. Смотри, там же есть ход к разрушенному реактору, а вон и охранники лежат. Нужно проверить, может, живы ещё.

– Всё равно им конец. После такого не выживают, но для совести надо. Идём!

Слышны шаги, группа подходила к охранникам. Фон поднялся ещё.

– Нет, мертвы.

– Чёрт, это же реактор! Да в нем почти ни черта нету! Не уж то, всё вверх улетело! Пожар почти прекратился, можно попытаться пробраться под саркофаг, чтобы оценить масштабы катастрофы изнутри.

– Что оценить? Взрыв был адский! Умрёшь ты просто от лучевой болезни! Масштабы, я тебе и так скажу, грандиозные!

– Это мой долг перед моей родиной.

– Да плевать твоей родине на тебя! Да и вообще что ты сделаешь, унесёшь свой секрет в могилу?

– Делайте что хотите, а я проникну и оценю разрушение. Если саркофаг разрушен, то ядерное топливо снова отправилось в атмосферу. Знаешь, как здорово будет спутнику и вертолётом определять сквозь урановое облако степень разрушения саркофага? Дайте мне рацию, я сообщу то, что увижу, нашему оставшемуся специалисту. Он найдёт передатчик и сообщит всё властям, и они смогут провести подготовленную операцию! А если и суждено мне там подохнуть, то я, по крайней мере, максимально защищён!

– Да, Владислав Яковлевич прав. Хоть это и безумие, но я тоже пойду с ним. Михаил Степанович, вам с Иваном Петровичем можно не идти, даже лучше будет, если вы не пойдёте с нами.

– Нет, Пётр Степанович, мы с вами уже сработались, я вас одних бросить не могу. А если уж и суждено погибнуть, то всем вместе. Нечего потом всю жизнь о друзьях жалеть, да себя укорять.

– А вы и не укоряйте, просто не жертвуйте собой. Ваше геройство тут ни при чём. Хоть вы, Иван Петрович, умоляю вас, останьтесь. Не нужны нам лишние жертвы. Да и вы, напомню вам, Иван Петрович, и не с Украины вовсе. Так что вам лучше сберечь вашу жизнь и отдать её, в крайнем случае, за своё отечество!