Чтение онлайн

Правительство Саудовской Аравии в своей внутренней политике постоянно балансирует. Но вовсе не таким образом, как это довольно часто изображают на Западе — якобы противостоя либеральной внутрисаудовской оппозиции, которая будто бы требует либеральных реформ, либерализации режима, открытости, прозрачности системы управления, большей терпимости в рождающемся светском государстве. На самом деле подлинная оппозиция официальному Эр — Рияду исходит от сугубо консервативных элементов саудовского полуфеодального и феодального общества, взбешенного присутствием на святой земле западных войск, и вообще «неверных» вблизи Мекки и Медины. Парадокс заключается в том, что наибольшая угроза саудовскому режиму лежит справа — со стороны выпускников тех многочисленных медресе, на финансирование которых так щедро правительство Саудовской Аравии.

В свете этого американское правительство, предельно дорожащее своим влиянием на официальный Эр — Рияд (25 % мировой нефти), менее всего хотело бы политических перемен на Аравийском полуострове — они могут привести к повторению триумфального возвращения нового Хомейни в сердце исламского мира. Только роль Хомейни на этот раз готов сыграть Усама бен Ладен.

Несомненно, нефть. Известный американский аналитик Эдвард Морзе признает, что «как война в Заливе, так и свержение Саддама двенадцатью годами позже имели место преимущественно ввиду значимости нефти. Саддам не представлял бы собой угрозы статус–кво в регионе и жизненно важным интересам США, если бы не находился в центре мировых запасов нефти» [531] . По американским подсчетам, Саддам Хусейн, находясь в центре нефтедобычи, угрожал качаемым из–под земли 24 млн баррелей нефти в день — трети мировой нефтедобычи. В самом Ираке, по американским оценкам, нефти вдвое больше, чем принято считать, — почти столько же, сколько и в Саудовской Аравии.

Причем в разных вариациях воздействия. К примеру, стоило Саудовской Аравии повести свой ценовой курс, как в 1990-х годах рухнула прежняя система Венесуэлы и к власти пришел стать нелюбимый американцами Уго Чавес. Страшная мощь обладателя четверти мировой нефти неоспорима. Это признает и Вашингтон. Пади цена за баррель ниже 15 долларов, и нефтяная мощь России окажется под гигантским прессом. (Напомним, что Москва в 1999–2000 гг. вынуждена была сотрудничать с Саудовской Аравией).

Возможно, придет время, когда Ирак с его 11 % мировой нефти (минимальная оценка) сумеет отомстить непобедимой Америке, если Багдад восстановит нефтедобычу и поведет свою политическую линию в продаже ценнейшего ископаемого Земли. Нынешняя потребность США в нефти составляет 20 млн баррелей в день, и только 40 % этих потребностей удовлетворяется внутриамериканской добычей нефти. (Нынешний импорт нефти вырос в Америке с 6,79 мбд в 1991 г. до 10,2 мбд в 2000 г.)

Россия нужна Америке при любой степени критического восприятия ослабевшей страны. Волею своей географии Россия «нависает» над Китаем, Средней Азией, Каспийским бассейном, Балканским полуостровом. Чтобы решить проблему Ирана, Америке не обойтись без помощи России; чтобы решить проблему КНДР, Соединенным Штатам не обойтись без поддержки Москвы, ослабившей свою зависимость от Международного валютного фонда. Россия пытается репатриировать свой капитал. Поскольку Америка не предоставляет России долю своего рынка («поправка Джексона — Вэника» и т. п.). Москва, собственно, не просит США о привилегиях (разве что о помощи в членстве в ВТО).

Освободившаяся от монгольского ига Русь в конце XV века впервые встретила западных людей и с холодеющими ногами пришла к выводу: эти могут все. Они за 60 лет (1500–1560 гг.) овладели всей мировой торговлей и начали мировую колонизацию. Запад пять столетий воздействует на внешний для себя мир двумя способами — привлекательным примером и силой. Привлекательность сказывалась в создании в каждой незападной стране «прозападной» элиты, убежденной, что не следует заново изобретать колесо; остается заимствовать. В плане силового воздействия Запад начал с распространения своей версии христианства, а дошел до демократических ценностей.

Взлет Америки, оказавшейся единственной сверхдержавой с 1991 г., характерен тем же двуединым подходом: пример и жесткость. Нелепо было бы объяснять случившееся с Россией только «происками геополитического противника», главные шаги с политического Олимпа Москва проделала сама. Впрочем, не без помощи. Иначе директор ЦРУ не стал бы писать российскую главу о 1980–1990-х годах в своих мемуарах под названием «Самая успешная операция».

Велико ли влияние Соединенных Штатов в современной России? Вопрос не так прост, как кажется. Строго говоря, воздействие Америки прямо пропорционально степени неучета американских интересов. Если Бирма (Мьянма) или Албания замыкались в своих сугубо провинциальных интересах, то внимание к ним Вашингтона минимально. Если же, скажем, Россия будет строить атомные электростанции всякому готовому заплатить, то могучие внешнеполитические инструменты единственного гиганта современного мира немедленно станут ощутимыми. Итак, пример и воздействие — вот два фактора давления Соединенных Штатов на современную Россию.

1. Пример. Эмоциональная, интеллектуальная, эстетическая привлекательность колоссального западного государства (где расположены 17 из 20 лучших в мире университетов, где издается книг больше, чем во всем остальном мире, куда направляется львиная доля Нобелевских премий, где расположен передовой фронт науки) создает проамериканскую элиту, которая не без основания направляет указующий перст на Петра Великого, своей имитирующей Запад деятельностью сумевшего создать три столетия успешно овладевающее западными приемами государство. Потому и неистребимо влиятельна та гуманитарная и техническая российская интеллигенция, для которой гуманизм и наука западного лидера — основа ее идейного мира. И не следует проявлять неблагодарность: Фонд Сороса (Макартуров, Форда, Наследия, Карнеги и др.) реально помог десяткам тысяч российских ученых в тот самый момент, когда родное государство палец о палец не ударило для спасения национальной фундаментальной науки. Петр создавал научные учреждения, Борис пустил их по миру.

2. У американского воздействия на Россию активная и пассивная сторона. Активная заключается в «программе Нанна — Лугара», по которой наше государство ежегодно получает примерно 780 млн долл. на утилизацию ядерных отходов, долю контроля над ядерными исследованиями; в продвижении к российским границам Североатлантического союза, в результате чего вскоре в 8 из прежних советских республик будут стоять американские войска. Пассивная сторона сводится к недопуску (и без того немногочисленных). российских товаров на богатейший в мире американский рынок, который положил начало японскому, южнокорейскому, китайскому и пр. экономическим «чудесам».

Между республиканцами и демократами очевидное тактическое различие. Демократы обычно более идеологизированы, они смеются над всеми традициями, кроме своих, им подавай местного Джефферсона (неважно, что Ельцин позже окажется мало на него похожим). Республиканский конек — строгая геополитика, выдвижение вперед «этики бизнеса», дела, а не парадное теоретизирование. Демократы призывают учиться молодых российских журналистов; республиканцы — молодых российских деловых людей. Демократы более податливы на внутриамериканское давление этнических меньшинств; республиканцы ставят в авангард воздействия на Россию коренную бизнес–элиту.

Разочаруем сторонников «теории заговора». У американцев очевидным образом нет плана воздействия на Россию, преобразования ее. Есть отдельные мнения: президент Клинтон приходил к выводу, что «Россия нуждается в системе государственных работ», но дальше размышлений не пошел. И слава богу, ведь это наше дело. Отсутствие у американцев «плана» имеет и хорошую и плохую стороны. Хорошую — в свете предоставляемой нам инициативы, в свете того, что мы сами можем создавать собственную систему национальной безопасности. (Если бы Вашингтон решил диктовать, то реакция свободного последние 500 лет народа последовала бы незамедлительно.) Плохую — потому что некий вариант «плана Маршалла» никак не повредил бы стране подняться с колен, помог бы расширить инфраструктуру, расширил рацион наших стариков, создал «левиттауны» в становящейся на колеса стране. (Напомним, что в 1921 г. Герберт Гувер спас 18 млн наших граждан в находящейся в разброде стране; кто бы не сказал сегодня спасибо мастерам дорожного строительства и артезианского бурения?)

Успех либерализма при становлении новой, постсоветской России (да и всех пятнадцати новых государств), возможно, был бы реален при реализации, как минимум, двух условий: правящая элита имеет план развития своей страны; население готово пойти на жертвы, ожидая от реализации новых социально–экономических идей улучшения жизни и приобщения к мировому сообществу. Даже самые упрямые западные оптимисты указывают, что реализация либерализма на суверенном пути идет в постсоветских странах с огромным трудом в свете противоречий в элитных кругах и усталости обнищавшего (и во многом деморализованного) населения. Даже там, где, казалось, дело пойдет быстрее — в государствах Прибалтики, — элита занята вовсе не конструктивными задачами реализации либерального проекта, а более заземленными или отдаленными: а) дележом земли и жилого фонда; б) упованиями на решение всех проблем при вступлении в Европейский союз и НАТО. Остальным 12 странам, лишившимся рынка соседей и кооперации друг с другом, при подходе к осуществлению либеральных ценностей не на кого уповать. До сих пор возможность приближения к западным стандартам связывалась в незападных странах с государственной мобилизацией ресурсов; достижение западных идеалов и показателей на пути первородного хаоса является абсурдом, обреченность которого поняли все соседи (и жертвы) Запада от царьков инков до Кемаля Ататюрка.