Как состарился шкаф в отчем доме моем!Покосился косяк. И скрипучие дверидревоточцем просверлены в каждом углу,словно дробью стреляли в упор по фанере.Недовольно ворчит он сквозь старческий сонна детишек, в игре расшалившихся рядом.Он не помнит, как пахнет варенье из груши как сам он по праздникам пах виноградом.Нынче пусто на полках. И только когдаканарейка зайдется лирической трелью,просыпается прошлое в нем, шевелясьи вздыхая во мгле за облупленной дверью.В этот час вспоминает он всем существом —от резного карниза до нижней задвижки, —как вникали за старым сосновым столоммы с сестрой по слогам в содержание книжки.И потом, цепенея под взглядом свечи,он припомнит то утро, когда удивленноулетела душа ее в это окнона звезду, где влюбленную ищет влюбленный.
Плохое настроение
Чистое небо взявши в кавычки,трубы на крышах ведут перекличку.Тянут своими черными горламиарию отчего крова над городом,в сопровожденье ножа и шумовки,пенья сверчка и шипенья духовки,жалобы двери, взвизгнувшей жалко,скрипа протертого кресла-качалки.Черные жерла оцепенели:держат небесную синь на прицеле.Залпы клубятся над черепицей:трубы беззвучно стреляют по птицам.Трубы печные, в тучи взлетите!Что вам земля, человечья обитель!Души поэтов тоже как печи,только поют они по-человечьи.Видите —слово сажей ложитсяна белизну непочатой страницы.
Ветреный ветер
Говорить как листья языком зеленым,подражая птице, а не книжке квелой,обучает ветер, старикан веселый,прозванный в деревне доном Ветрогоном.Он и впрямь, пожалуй, сумасбродит слишком:бродит в мокрых травах на рассвете, словнов луговине ищет колдовское слово,в ельнике бормочет заклинанья шишкам.Он и впрямь, пожалуй, поступает странно:свищет у колодца и гремит по ведрам,а потом читает проповеди ветлам,заставляя листья распевать осанны.Но когда запахнет тучей с небосклона,он тревожной веткой барабанит в крышу,и кричат крестьяне, этот стук заслыша:«Люди! Привечайте дона Ветрогона!»
Ребячий декабрь
Белый передник напялил декабрьи принимается наскоро стряпать.В окнах развел негасимый огонь,сыплет мукойна тягучую слякоть.Щедро кладет ледяной виноградпрямо в стеклянные лужи-подносыи веселящуюся детворупраздником, словно сластями,обносит.Пар изо рта — будто пар над плитой.Иней на камне — как соли щепотка.Жесть водостока под градом шипит,словно на сильном огне сковородка.
Распятие
Вечные птицы вписаны в вечервестью крылатой.Уксусом жжет пересохшие губыгубка заката.Я на кресте тишины ненавистнойвисну, распятый.Дым от костра… И я вижу сквозь пламя:лик материнский заплакан…С памятью в карты режется память,память поставлена на кон.
Женщина летом
Твое тело вылеплено из фруктов,ты персиками пахнешь ночью.Твой поцелуй проходит через губы к сердцу,как струя воды, когда чист источник.Как под дуновеньем ветра клевер на поле,под лаской твоей дрожит моя кожа.Ты вся как фруктовая ваза,она у губ моих с берегом схожа.
Вечерний праздник
Когда бьет шесть часов, даже свет веселеет.Языками огня он приходит в квартиры,возвещает он людям явленье господнев цветении супа и в молчании мира.Закрывают окна, открывают буфеты,опрокидывают на скатерть с хлебом корзинку,и дети, усевшись за стол домашний,видят кресло отца и крылья на спинке.Суповая миска служит паром обедню,ложка будущий сон разливает детям;и как искренне дети сравнивают с луноюте пол-апельсина, что дают им на третье.Когда бьет шесть часов, между рамами в окнахчье-то сердце сияет розовым светом.Бьет крылами молчанье вкруг свечей неподвижных,и вещает господь в глубине буфетов.
Тетушка Исолина
Тетя Исолина, яблочный румянец.Тетя Исолина, стройная, как ель,моет пол на кухне, и сверкает глянец,словно хлынул в окна водолей-апрель.Тетя Исолина, сахарные руки.Тетя Исолина, сладкий говорок.Тетя Исолина вся в муке и луке —значит, нынче будет праздничный пирог.Нету феи лучше тети Исолины.Тетушка с рассвета в кухне ворожит:мастерит компоты или сушит дынии слезой похлебку тайно солонит.Полный таз варенья, молоко в бидоне…Тетя Исолина, фея детворы.Помню, как сегодня: теплые ладони,пахнущие дыней, гладят нам вихры.
Кожаный сундук
В обтянутом кожей сундуке,под стражей нафталина,две распашонки брата.Проеденная крысой древесина.Фамильное зеркало,озирающееся лунатическим взглядом.Мамин бант.Карты, мудрые, как фолиант,лоснящиеся сальным лоском.Рядышком —яблоко, вылепленное из воскаруками полуслепой прабабушки.Затхлым запахом стал сундук,а этот запах — бродячий дух.Под вечер сгорбленные тенивыскальзывают из зеркала,рассыпая по комнате дробный топот.А потомпадают на колени, когда за окномпастушья звезда осеняет тополь.
Книга нежности
На стеклянной странице, в переплете оконном,причастился росою влажный лист краснотала,и причудилась вечность вечереющим копнам,и причудлив кустарник, словно ветка коралла.Загустела округа, как смола на распиле,над колодцем заплакал по-младенчески ворот…Может, за поворотом той тропинки Вергилийповстречался сегодня с улыбкой Тагора.Как обряд очищенья я закат принимаюи щемящую нежность пью из чаши оконной,где на исповедь вышла луговина немаяи задумалась ива над загадкой зеленой.
Время озаренных окон
Звон колокольный льется над полем,плачет вечерня неутешимо.Набожный ужин, млея на блюде,перекрестился струйками дыма.Ангельский голубь тихой округи,крылья сложивши, сел на камине.Красное солнце на горизонте —словно румяный плод на витрине.