Чтение онлайн

Денек у Арины выдался муторный, так что освободилась она часам к восьми вечера, когда уже все разошлись, только над стойкой дежурного светилась тусклая лампочка.

Она вышла набрать в чайник воды. Хотя бы пообедать… Или позавтракать? Арина не помнила, что она ела и ела ли вообще.

Выйдя на крыльцо, она увидела курящего там Цыбина.

— Монь, а ты что не дома? — удивилась она.

— Да, пока то, пока се… Не одна ты в бумагах по уши, — махнул рукой Моня.

— Насколько я понимаю, половина твоих бумаг — немного не твои… А их потенциальный автор сегодня бегал по всему УГРО, изнывая от скуки и не зная, чем бы себя занять.

— Арин, ну прошу тебя как человека — не лезь. Ну напишет он отчеты — мне же потом их все равно переписывать. Стыд же сплошной. И это… у него от бумаг тоска начинается.

— Отчеты не навевают тоску только на Евгения Петровича. Потому что он к ним подходит художественно. Один раз на спор написал в стихах, кольцовским пятисложником…

— Тут немного другое. Разница… Ну вот я крайне теплолюбив. Можно сказать, боюсь морозов. И вот ты…

Арина потупилась.

— Это так заметно?

— Сейчас около двадцати пяти градусов. На тебе вязаная кофта, сапоги и шерстяное платье. И при этом ты постоянно потираешь руки, как будто они мерзнут. Я не врач, но предположу обморожение.

— И это тоже. Но вернемся к Шорину. Так что с ним?

— Переутомление. Официальный диагноз. Издержки, так сказать, профессии. Но умоляю — никому ни слова! Он и в обычном-то состоянии раним…

— И давно у него это?

— С Берлина. Бывали в этом чудесном городке?

— Приходилось.

— Но позже нас. Ах, какая там была встреча… На высшем, можно сказать, уровне.

Моня прикрыл глаза. Говорил он ярко и красиво, время от времени отвлекаясь на описания погоды, запомнившихся домов и особо очаровательных девушек. Но сама история была невеселой. Приказ был прост — «взять Берлин до союзников». И со всех фронтов, с границ, даже из Кремля туда свезли советских драконов. Всех до одного. Даже одного мальчишку лет двенадцати. Пятьдесят девять человек.

Немцы тоже зря времени не теряли — собирали своих драконов. Сколько их было точно — Моня не знал. По слухам — не меньше сорока. «Почему-то при этом совершенно забыли о расовой теории — притащили и истинных арийцев, и всех союзных, и даже несколько пленных», — мрачно усмехнулся Моня.

В общем, встреча обещала быть жаркой. А перед самой встречей драконов (с нашей стороны — точно, с противоположной — предположительно) еще и усилили фармакологическими, так сказать, средствами. Тут Моня сказал, что не спец, но как поняла Арина, это было какое-то очень жесткое стимулирующее средство, рядом с которым и кокаин показался бы детским питанием. «Я один раз из любопытства попросил мне четвертушку дозы вколоть — так сутки козликом прыгал, не ел — не спал, дров нарубил поленницу — и даже перекурить не останавливался», — вспоминал Моня.

В общем, с десяти до одиннадцати тридцати утра двадцать пятого апреля сорок пятого года в окрестностях Берлина погибло не меньше шестидесяти драконов. С обеих сторон. Но Берлин все-таки прорвали, и через какое-то время взяли.

Шорину, хоть и кинули его под Берлин из госпиталя, недолеченного, сочащегося сукровицей, все-таки удалось выжить. Моня не ставил это себе в заслугу — «не в тот раз, тогда — чистое везение». Но вот дальше стало понятно, что везение-то было не полным.

После применения Особых способностей на полную катушку у любого Особого наступает утомление. Особый теряет не только силу, но и интерес к жизни. На час, на сутки, на неделю — зависит от человека. У Шорина, не без Мониных стараний, больше трех дней не было ни разу. А тут — как заело. Через неделю Моня начал беспокоиться. Через полторы — обратился к командованию, мол, что-то не то. А через две — был направлен в Японию, уже без Шорина.

Нашел он друга только в начале сорок шестого, причем случайно. Шорин пил горькую, сидя в каком-то заштатном гарнизоне. Ни силы, ни жизнь в него не вернулись. И Моня побежал по инстанциям. Орал, доказывал, умолял, нужна была бы взятка — и взятку бы дал, но не брали. В общем, выцыганил Шорина у родного государства, отпустили его на инвалидную пенсию.

И Цыбин увез Давыда домой. Левантийское солнце, морской воздух, сговорчивые дамы, поставляемые Моней в ассортименте, домашние борщи и прочие простые радости немного взбодрили Шорина. Но до полного выздоровления было далеко. Работа в УГРО тоже была частью терапии — Давыд тяготился своей бесполезностью, а тут мог реально помочь.

— А почему в эксперты? У нас работа скучная, ему бы в опера…

— Оперов в нашем отделе не положено. Весь штатный состав — два следователя, то есть мы с Ликой, да эксперт. Так что выбирать не приходилось. У Лики, кстати, сдается мне, та же ерунда. Только слабее. Но посмотрим, что там сможет добрый доктор дядя Моня…

— Может, им в санаторий какой? — задумчиво произнесла Арина.

Моня глядел на нее глазами, полными надежды. Она знала этот взгляд. Взгляд раненого, наконец-то добравшегося до врача и ждущего мгновенного исцеления. Но не было у Арины в руках такого волшебства, ни тогда, ни сейчас.

— Да был он в санатории. Целый месяц держали. Потом выгнали. Устроил такой свинарник, что даже соседи сбежали. Сидел в одиночестве и пил. Периодически принимал дам из числа пациенток санатория. Причем, заметь, и санаторий был непростой, и дамы… Так что чуть скандал не случился. До сих пор слухи ходят, что внучка одного высокопоставленного товарища ему ни разу не внучка… Но брехня.

— И что в нем те дамы находили?

— Ну не скажи. Он красивый, мужественный, загадочный, опять же. Ну да толку… Цыбин махнул рукой, выкинул окурок и пошел к себе.

— И еще раз прошу: никому ни слова, — шепнул он Арине на прощание.

— Мне сказали, что жаловаться на Ли — это к вам, — застенчиво произнес Васько, входя к Арине в кабинетик.

Арина отметила про себя, что Николай Олегович совершенно не заикался, что бывало с ним только в случае весьма добротного опьянения. Но на ногах держался, что радовало.

— Ну, де юре он подчиняется вам, так что можете применять дисциплинарные методы вплоть до физических, но с удовольствием послушаю о похождениях этого юного негодника.

— Ну нет, он молодец, старается, расторопный, не дурак… — Васько совсем стушевался, он явно не был готов к применению физических методов , — но он это… влюбился, в общем. Так что иногда нормальный, а иногда — слушает вполуха, смотрит вполглаза, думает… Да вообще не думает ничего.

— Влюбился — это вы про Наташу, или появилась какая посвежее?

— Ага, про нее, про Гамильтониху эту.

— А что вы ее все Гамильтонихой-то зовете? Фамилия, что ли, такая?

— Ну, это была история…