Чтение онлайн

Арина навострила уши — она уже давно не видела заинтересованную Лику.

— Давыд, я Конотопской эскадрильей командовала, чуть ли не за все самолеты Юго-Западного фронта отвечала, что я, какой-то мотоцикл не смогу сто метров провести? — канючила Лика, — Ну дайте покататься!

— Это не «какой-то мотоцикл», это практически боевой товарищ. И, простите, коня и женщину ни с кем не делю, — отрезал Шорин, полируя бензобак тряпочкой.

— А он у вас проходит как конь или как женщина? Уж больно вы за ним… ухаживаете, — Лика не стала дожидаться ответа, презрительно фыркнула и отошла.

Арина хихикнула. Не ее одну раздражает невоспитанность Шорина. Хотя, кажется, Моня называл это «непосредственностью».

Непосредственный Шорин закончил полировать свой мотоцикл, набрал полную миску мороженого и присел рядом с Ариной на песок.

— Арин! Ты часом блокнотик не прихватила?

— Нет. Не хочу читать при людях… Это все-таки довольно личное.

Они сидели над Мариниными блокнотами по два, а то и три вечера в неделю уже где-то месяц. Это было очень странное времяпрепровождение: Арина, не выбирая, читала какой-то кусочек. Это мог оказаться список покупок, или описание места преступления, или очередной фрагмент размышлений Марины — но почему-то каждый раз из этого кусочка чужих записей получался долгий разговор. Иногда — шутливая перебранка, иногда — серьезная беседа.

Казалось, они оба вспоминают какие-то полузабытые слова. Марина писала из прошлого, из мира, который еще не рухнул. Где все были живы, дома и памятники — целы, звенели трамваи и исправно работал водопровод. Где можно было выбрать, какой борщ вкуснее: панский на говядине, жидовский на курице или обычный, на свином мосле. А еще можно было сидеть в библиотеке — и выписывать из сборников фольклора все, что относилось к драконам.

Но когда они переходили от записок Марины к собственным воспоминаниям, дело иногда заканчивалось спорами — они помнили слишком разные детали. Арина удивлялась, насколько разным был «нормальный, целый мир» для нее и для Шорина. Вот с Моней, когда они вспоминали что-то из «того мира», было куда проще — они читали одни книги, ходили по одним улицам, любили одни сладости… А Давыд — как будто с другой планеты… Арина не сразу поняла, в чем дело. Неужели разница в четыре года, которая была между ней и Шориным, настолько принципиальна? А потом как-то у Мони зашел спор, как надо было поступить, чтоб принести максимум пользы на войне (да, бывало, что спорили у Мони о серьезном — тот только качал головой и убирал со скатерти лишний алкоголь). Кто-то говорил, мол, если Родина зовет — надо идти не раздумывая — куда пошлют, кто-то — что подождать, оценить ситуацию — и выбрать место, где можешь сделать больше других. Когда дошла очередь до Шорина, тот пожал плечами: «Да я с двенадцати лет военнообязанный. Служу с двадцати одного. Куда пошлют. Как отец, как дед, как прадед. Я не человек, а орудие. Нет у пушки права выбора». Конечно, пьян был на грани приличия… Но вдруг Арине стало как-то грустно за него — ведь, получается, он нормальную жизнь-то только в детстве и видал. Впрочем, как многие на этой войне — пришедшие со школьной скамьи.

Но иногда их воспоминания все-таки совпадали.

В такие минуты казалось, что ту прошлую жизнь можно как-то собрать из кусочков, склеить гуммиарабиком.

Но достать хрупкие свидетельства существования того, настоящего мира при всех, под ярким солнцем, среди криков футбольных болельщиков и завываний патефона Арина бы не смогла.

— Мороженое не предлагаю, ты, кажется, не любительница, — продолжил Шорин, показывая на свою миску, — но если вдруг — бери ложку, присоединяйся. Не побрезгуешь со мной из одной миски?

Арина усмехнулась. Вот тоже слово из прошлого мира — «побрезгуешь». Когда-то Арина была очень брезгливым человеком. Даже в библиотеку не ходила — противно было держать в руках книги, которые кто-то чужой листал, возможно, за едой, а то и в уборной. Благо в доме книг хватало. Потом постепенно отучилась. Но забавно из брезгливости не идти в столовую института после зачета в морге.

Так что Арина все-таки достала ложку — и попробовала немного мороженого с краешку.

— А что ты так вокруг этого мотоцикла пляшешь? — спросила она у Давыда. — Не замечала в тебе такой нежности к вещам.

— Потому что если он заведет коня, его соседи не поймут. Пришлось вот искать замену… — Моня подошел, как всегда, незаметно, выжал себе под ноги рябчик, снова надел, отряхнулся как собака — и присел рядом. — Водичка шик! Арин, пошли купаться!

— Прости, я пас. Не захватила купального костюма. Вон, Давыда зови.

— О! В этом плане наш Давыд уникум! Представляешь, коренной левантиец — и совершенно не умеет плавать!

— Талант!

— Никак не пойму, чем он все детство занимался. На море не ходил, книжки не читал…

— А вы разве не в одной школе учились?

— В одной… Но я же насколько младше! Что я там видел? Ну бегал, в футбол гонял, девочек за косички дергал…

— Он их, или они его?

— Ты не поверишь, он тогда еще стригся под человека. Получалось прилично, но неубедительно.

— Ничего, что я тоже тут? — осторожно вмешался Шорин.

Арина и Моня посмотрели на него, картинно изобразив удивление.

— Да ну вас, — махнул рукой Шорин — и присоединился к компании футболистов.

— Вот я все думаю про «Маскарад»… — начала Арина

— А напрасно, — прервал ее Моня, — мы тут отдыхаем. Никаких «Маскарадов», никакой работы — только солнце, море, песочек…

— Я, кажется, разучилась отдыхать. Все время ощущение, что трачу время без пользы.

— Учись. Полезная вещь.

— У кого учиться? Все вокруг усталые.

— Это точно. Будь моя воля… Я бы по всему Союзу устроил бы тихий год. Как тихий час в санаториях, только на год. Чтоб никто никуда не бежал, не строил, не пахал — только отдыхали. Жаль, не получится. В общем, не знаю, как оно на самом деле надо, — ты врач, тебе виднее, но могу показать, как отдыхаю я.

— А покажи.

Моня встал и подал руку Арине.

Они пошли вдоль линии прибоя, подальше от остальных.

— Разуйся. Почувствуй воду. Она хорошая сегодня, тепленькая.

Арина улыбнулась, сняла сапоги.

— Ну что ты все лето в таких тяжеленных сапожищах ходишь? У тебя что, другой обуви нет? — проворчал Моня, подхватывая Аринины сапоги.

— Есть. Валенки.

— На широкую ногу живешь!

— А смысл? Я на танцы редко хожу…

— Зря, ты хорошо танцуешь.

— Да… Все равно никто не приглашает. Там девочки молоденькие, в шелках и кудрях. Стою, как дурочка, жду своего принца.

— А у нас с Давыдом правило. Пришел на танцы — изволь протанцевать каждый танец, и каждый раз с другой дамой. Чтоб честно.

— М-да. Трудное правило. И не устаете?

— Еще как устаем! Как вагоны разгружали! Но мы договорились, что у нас это типа общественной нагрузки — дать понять каждой даме в городе, что она хороша собой.

— Благородно…

Моня дурашливо поклонился.

Они дошли до маленькой лодочной станции. Старик («Мы его в детстве Хароном дразнили», — шепнул Моня) выдал им лодочку со скрипучими уключинами. Долго бормотал что-то, из чего Арина услышала только «правила эксплуатации транспортного средства». Моня слушал со скучающим лицом, потом, взяв весла, сказал: «Не волнуйся, Харон, мы только до Турции — и сразу обратно», — и быстро отчалил от берега.

Он греб, пока берег не перестал быть виден. Остановил лодку — и они просто сидели, глядя на море и небо вокруг. Молча, даже без мыслей. А потом вернулись.

— А ну, кыш! — на пляже Арина убежала от Мони со скоростью, ей несвойственной.

Она неслась в направлении Ангела, чуть ли не сметая все на своем пути. Дело в том, что Ангел решил сфотографировать Гамильтониху.

Желание, может, похвальное, только вот использовать он для этого собирался главное сокровище научного отдела УГРО — фотоаппарат ФЭД, легкий, ухватистый, но нежный, как цветок. Капля воды, песчинка, встряска — все выводило его из строя. Конечно, и Арина, и Бачей, и Тобаровские уже давно научились разбирать, чистить, смазывать и снова собирать капризный механизм, но радости от этой процедуры никто не испытывал, потому старались фотоаппарат беречь.