Чтение онлайн

Во время визита Р.Пуанкаре в Петербург в 1914 году, представители петербургских французов возглавили депутацию французских колоний, существовавших в крупнейших российских городах. Представляя их своему президенту, посол М.Палеолог имел все основания утверждать: «Их готовность явиться Вас приветствовать нисколько меня не удивила, так как я каждый день вижу, с каким усердием и любовью французские колонии в России хранят культ далекой родины. Ни в одной из провинций нашей старой Франции, господин президент, Вы не найдете лучших французов, чем те, которые находятся здесь, перед Вами». Профессиональные интересы петербургских французов существенно не изменились. В городе было по-прежнему немало гувернеров-французов и француженок-гувернанток, портных модного платья и модисток, торговцев парфюмерией и бижутерией – одним словом, полномочных представителей французской «империи моды». С ростом промышленного потенциала метрополии, на берегах Невы открывались и более крупные французские предприятия – маслобойни, лесопильни, завод «Renault Russe» («Русский Рено»). К сказанному нужно добавить, что один из трех императорских театров Санкт-Петербурга, расположенный на Михайловской площади, располагал французской труппой. Помимо того, мир французской культуры и науки был представлен у нас отделением знаменитой «Альянс Франсез», а также основанным в предвоенные годы «Санкт-Петербургским Французским институтом». Как было принято в цивилизованных странах, члены колонии образовали ряд обществ взаимопомощи и благотворительности, от «Франко-русской торговой палаты» или «Франко-русского информационного бюро» – до «Французского благотворительного общества» и «Французского госпиталя св. Марии Магдалины».

Слабой стороной французской колонии была, пожалуй, лишь ее небольшая численность. Как знают специалисты по этнографии старого Петербурга, численность петербургских французов застыла у нас с середины XIX столетия на отметке 3–4 тысяч человек, далеко уступая немцам и финнам. Более того, на фоне пришедшегося на последнее десятилетие XIX века бурного роста таких национальных общин, как поляки или белорусы, относительная численность французов постепенно снижалась, упав с 1869 по 1910 год с уровня 0.5 – до примерно 0.2 процента всего населения города. Все это так, со статистикой трудно спорить. Вместе с тем, нужно принять во внимание, что к тому времени психологические установки образованных русских людей достаточно сильно изменились. Как подчеркивают современные историки франко-русских культурных контактов, «в итоге взаимообогащения французской, то есть европейской, мировой и российской культуры во второй половине XIX – начале XX века в империи сформировался тип россиян-европейцев… с привычным знанием европейских языков, с привычкой к европейскому образу жизни, с европейской политической и поведенческой культурой». В этих условиях французам необходимо было приложить минимум усилий для адаптации к российской среде, а интенсивность культурных контактов более не определялась численностью членов французской колонии.

Империалистическая война и пролетарская революция оказали самое отрицательное влияние на культуру и само существование общины петербургских французов, вставших уже было на путь формирования особого субэтноса. Одним удалось вернуться на родину предков, другие пропали в огне гражданской войны, кому-то удалось затаиться и переждать. Переписчикам 1926 года уже не довелось зафиксировать мало-мальски значительного присутствия как французов, так и других франкофонов в нашем городе. Такое положение сохранилось практически до сего дня. Самое отрицательное воздействие на отношение к Франции оказала попытка интервенции, предпринятая странами Антанты. После нее у нас стали смотреть с подозрением и опаской практически на все западные страны, но в первую очередь на Францию – вдохновительницу политики «санитарного кордона», а может быть, и «нового крестового похода против Советской России».

Разумеется, все это не имело отношения к посланцам французских коммунистов, которых у нас встречали с распростертыми объятиями и охотно привозили с ознакомительными целями на берега Невы. Речь в данном случае шла о приобщении не к старой, но к новой, коммунистической метафизике города – а именно, мифах о Петрограде как «колыбели пролетарской революции» и «первой цитадели советской власти», а позже и Ленинграде – «важнейшей базе социалистической индустриализации». Составной частью этого мифа, кстати сказать, стало участие небольшой, но активной группы франкофонов в петроградских революционных событиях. «В решающие дни октября 1917 года тесные контакты с большевиками поддерживали рабочие-бельгийцы, трудившиеся на заводе Сестрорецка. Общение с русскими рабочими привело многих из них в ряды коммунистов, а группа бельгийцев во главе с Ф.Леграном участвовала в штурме Зимнего дворца. Принятые В.И.Лениным в Смольном, они заявили, что всем сердцем с ним в борьбе за мир и социализм», – писала советская пресса. Подчеркнем, что это участие было довольно заметным – или, как сейчас говорят, «знаковым» – поскольку тогда в нашем городе постоянно проживало не более 200 граждан Бельгии.

Впрочем, об относительно широком, тем более свободном общении советских людей с представителями «французской цивилизации» пришлось позабыть практически до конца века. Тем более заметны были фигуры старых петербуржцев – старых во всех смыслах этого слова, поскольку жизнь в наших нелегких условиях способствовала, пожалуй, накоплению признаков преждевременной усталости. Мне все вспоминается в связи с этим светлый облик Евгения Сергеевича Деммени. Теперь среди жителей нашего города осталось не так много людей, кто знал его лично, тем более с ним работал. А в прошлом Деммени был у нас очень известен – не только как изобретательный артист-кукольник или руководитель первого в нашей стране профессионального театра кукол, но и как яркий представитель творческой интеллигенции Ленинграда. Евгений Сергеевич родился в 1898 году в петербургско-французской семье чиновника министерства двора. Отец его, Сергей Гугович, был природный француз, мать, Евгения Николаевна, происходила из старинного русского рода Артамоновых. Мальчик получил порядочное домашнее воспитание, а потом прошел курс Николаевского кадетского корпуса и офицерских курсов Пажеского корпуса. Приняв Октябрьскую революцию, Е.С.Деммени недолго задумывался над тем, какое занятие выбрать. Уже в 1924 году он организовал Театр Петрушки, набрал труппу и с головой погрузился в работу над постановками. По всей видимости, это спасло его от репрессий. Известно, что Евгения Сергеевича не раз вызывали на допросы в НКВД, но все обходилось благополучно. Нужно ли говорить, что Деммени не был ни заговорщиком, ни фрондером и вообще вел себя в высшей степени осторожно. Вместе с тем любопытно, что он не пошел по легкому пути создания «кукольного политбалагана», на который его подталкивало рычание «века-волкодава». Напротив, Евгений Сергеевич уверенно и методично ставил лучшие пьесы мирового репертуара, привлекал к работе над ними выдающихся литераторов, художников, композиторов и вообще очень достойно продолжал культурную традицию старого Петербурга. Нелишним будет напомнить, что он привлек к систематическому сотрудничеству ленинградского драматурга-сказочника Евгения Шварца, лучшие пьесы которого удивляют нас политической дерзостью, так же как и глубиной мистической интуиции. Перед самой войной Деммени заказал Шварцу знаменитую «Сказку о потерянном времени», а получив текст, почти моментально поставил ее на сцене в 1940 году. В этой томительно-странной «мистерии времени», насыщенной эзотерическими мотивами, злые волшебники, скрыто живущие рядом с обыкновенными советскими школьниками, собирают потерянные ими минутки и обращают себе на пользу.

Нужно сказать, что Деммени и в повседневной жизни вел себя так же твердо, вовсе не собираясь приспосабливаться к окружающим, которые в массе своей опрощались с удивительной быстротой. Некоторые ленинградцы останавливались в удивлении, увидев на Невском проспекте идущего им навстречу представительного господина, несколько располневший стан которого сохранил прежнюю выправку и был облечен в безукоризненно сшитый костюм. Рука его опиралась на трость с рукояткой слоновой кости, поднимаемой и опускаемой в такт неторопливых, но верных шагов (у Деммени была дома целая коллекция таких тростей). На одном из пальцев небольшой, но изящной кисти поблескивал массивный перстень старинной работы (кисть артиста была так хороша, что с нее был сделан гипсовый слепок, помещенный для назидания потомства в хранилище Института имени Турнера). Холеное, полное лицо с орлиным носом и темными глазами приятно оживлялось при виде знакомых, рука почти рефлекторным жестом приподнимала элегантно сидевшую шляпу. «Все такой же, одинаковый, корректный, с тем же выражением встревоженно-надменным, встречается он то в театре, то на улице. Только здоровается он горловым и капризным своим тенором все более приветливо», – заметил в своем дневнике Е.Л.Шварц.

Мысленно возвращаясь ко встречам с Е.С.Деммени, я иногда задаю себе вопрос, сохранились ли в характере этого замечательного человека какие-либо черты, присущие душевному строю петербургских французов, и склонен отвечать на него положительно. Прежде всего, это – преданность правилам «хорошего тона» как в повседневной жизни, так и в творчестве. Полагаю, что Деммени с удовольствием принял бы роль «арбитра вкусов» – ему и на самом деле не раз доводилось ее играть – притом, что для миссии «учителя мудрости» у него не было никаких данных. Далее, Евгений Сергеевич был весьма коммуникабелен, если выражаться современным языком – в старину сказали бы, что он был скор на слова – однако при очень заметной внутренней отстраненности. Эту черту его характера мне помогло лучше понять беглое замечание, которое я нашел в одной из книг Эренбурга, коротко знавшего многих французов. Вспоминая о встречах с известным физиком Ф.Жолио-Кюри, советский писатель заметил: «У Жолио было лицо француза – с тонкими, хорошо вырисованными чертами, да и в характере его было много национальных черт – он радовался порой с легкой печалью, много говорил, но очень редко проговаривался, рассуждая, всегда был логичен, точен». Любопытно, что современники, менее знакомые с национальным французским характером, рассматривали эту черту характера как присущую коренным петербуржцам. К примеру, Д.Н.Журавлев, познакомившийся с Деммени в тридцатых годах, вспоминал: «Евгений Сергеевич – элегантный, красивый, породистый, сдержанный, по-ленинградски подтянутый и чуть-чуть с холодком – первое время смущал меня». Наконец, некоторые мемуаристы пеняют Евгению Сергеевичу за то, что в беседе он был порой чересчур ироничен, а в творчестве уделял слишком большое место пародии, иной раз не щадя самолюбия своих орденоносных коллег. Думается, что тут проявлялась отнюдь не природная злость, но вкус к иронии, даже насмешке, столь характерный для характера многих французов.

Переломным моментом в истории возрождения русского масонства следует считать весну 1905 года, когда стало очевидно, что волнения, сотрясавшие Россию, начали перерастать в революцию. В этих условиях, Совет Закона Великого Востока Франции принял решение образовать особую ложу, в которой объединились бы все подлежавшие юрисдикции этого ордена «вольные каменщики» русского происхождения. Новая ложа получила имя «Космос», в память другой, более старой ложи, основанной под тем же названием, специально для русских эмигрантов во Франции, еще в 1887 году, традицию которой она непосредственно продолжала. Как видим, предводители французского масонства решили заняться не окультуриванием «масонской акации», вполне одичавшей в России, но выращиванием в тепличных парижских условиях нового ее сорта. Показательным представляется заявление, с которым на заседании ложи «Космос» в 1905 году выступил А.В.Амфитеатров: «Масонство, как феномен более высокой цивилизации, установит свой моральный контроль над русской революцией и сыграет положительную роль в становлении будущей республиканской России». «Тепличный период» продлился всего около полутора лет. События в России развивались стемительно, медлить было нельзя. К тому же все русские эмигранты во Франции, склонные к деятельности этого рода, уже были собраны в ложе «Космос» (и ряде других лож: из них назовем ложу «Гора Синай», действовавшую в рамках системы «Великой ложи Франции»). Под руководством опытных французских наставников, они быстро установили достаточно много точек соприкосновения между своими общественно-политическими и культурными программами. Далее предстоятели масонства «французского обряда» пришли к тому выводу, что пришло время пересадить «масонскую акацию» из парижских теплиц в суровую русскую почву. В январе 1906 года один из ведущих деятелей нового русского масонства М.М.Ковалевский – кстати сказать, основатель парижской Высшей школы общественных наук – обратился к начальникам Великого Востока Франции с формальным прошением об открытии лож этой системы на территории России. По прошествии некоторого времени, он было получено. К концу 1906 года в обеих русских столицах уже работали две новоснованные «временные ложи». Первой была основана московская ложа «Возрождение», второй – петербургская ложа «Полярная звезда». Эмблемой в дальнейшем принято было изображение традиционных масонских «клейнодов» – циркуля и наугольника – вписанное в звезду о девяти лучах, которая была окружена ветвью цветущей акации. Таким образом, старинный масонский символ вновь осенил берега Невы, а Санкт-Петербург приобрел достоинство столицы отечественного масонства.

Весной 1908 года, приняв во внимание успехи в распространении масонского вероучения на территории Российской империи, предстоятели Великого Востока Франции почли за благо направить к нам двух чрезвычайных и полномочных эмиссаров, Ж.Буле и Б.Сеншоля, в задачу которых входила «официальная инсталляция» русских лож, то есть их преобразование из «временных» в «регулярные». Надо сказать, что для этого у французов были все основания. Ложи работали с соблюдением всех ритуалов «французского обряда», привлекали новых членов и понемногу расширялись. «Всего за период 1906–1909 гг. русскими „братьями“ было создано 9 масонских лож, из которых четыре („Полярная звезда“, „Северное сияние“, „Заря Петербурга“ и Военная ложа) работали в Петербурге… Общая численность мастерских французского обряда выросла за период 1908–1909 гг. по крайней мере вдвое. Общее же число масонов в России за 1907–1909 гг. определяется специалистами в 100 человек, причем имена 94 из них устанавливаются документально», – заметил петербургский исследователь истории российского масонства В.С.Брачев (в первой части приведенной цитаты, со ссылкой на подсчеты А.И.Серкова, во второй – В.И.Старцева). Приведенные цифры представляются, конечно, весьма скромными. Так, за период 1906–1910 годов, масонам удавалось проводить в состав каждой Думы не более 10–11 человек. Несмотря на это, действуя продуманно и сплоченно, им удавалось не раз направлять дебаты в нужную сторону и оказывать определенное влияние на общественно-политическую обстановку в стране. Впрочем, вернемся к посланцам французских масонов, приехавшим в Россию в 1908 году. Помимо всего прочего, в их задачи входило и поощрение особо отличившихся российских «братьев» путем их возведения в высшие степени масонской иерархии. Едва успев прибыть в Петербург и разместиться в гостинице «Англетер», приезжие поспешили направиться на Выборгскую сторону, в известную петербуржцам тюрьму «Кресты», где отбывал заключение за политические проступки один брат по ордену, некий М.С.Маргулиес. Вызвав его в помещение для свиданий, писала Н.Н.Берберова, «…в передниках и перчатках, с молотками в руках, Великие Мастера провели церемонию посвящения на глазах у, вероятно, совершенно обалдевших от этого зрелища тюремных сторожей. Тут же, немедленно, с еще большей торжественностью, Мануил Сергеевич был возведен в 18-ю степень»…

Успехи обновленного отечественного масонства, какими бы скромными на первых порах они ни были, вызвали пристальный интерес в стане противников. Вопрос о «масонском заговоре» был поднят в черносотенной прессе и стал в ней довольно активно муссироваться. Левая оппозиция тоже не прочь была использовать скандальные разоблачения такого свойства (по своей политической принадлежности ведущие деятели российского масонства, в особенности думского, были близки к кадетам). К тому же полиция стала присматриваться к деятельности масонов и, следуя своим правилам, внедрять в их среду осведомителей. На этом пути можно было легко потерять представительство в Думе – а может быть, и отправиться по этапу. При таких обстоятельствах можно было удалиться от политических дрязг и поставить во главу угла нравственное и духовное самосовершенствование, то есть вернуться к старинной традиции «философского масонства», Другой путь состоял в том, чтобы очистить ложи от мечтателей и болтунов, и ввести в руководство ордена деятельных и жестких людей, поставив целью завоевание государственной власти. Этот путь предполагал переход к иному, «политическому масонству», которое традиционно связывалось в Европе с французской социокультурной традицией. Противостояние приверженцев этих стратегических установок – более того, представителей двух психологических типов, существенно важных для судьбы «петербургской цивилизации» на заключительном, трагическом отрезке ее исторического развития – завершилось так называемым «кризисом 1910 года». Он состоял в том, что ведущие деятели отечественного масонства собрались на сходку, где было принято решение о прекращении масонских работ.

Сразу же после этого сторонники «политического масонства» собрались отдельно и уже в соответствии со всеми правилами конспирации возобновили работу в обновленном составе и с принципиально новыми задачами. Умами этих людей владела идея объединения своих сил, вне зависимости от партийной принадлежности или сословных предрассудков, ради захвата политической власти и преобразования Российской империи в федеративное государство – республику (по французскому образцу), или же конституционную монархию (по английскому). В течение одного-двух лет им удалось выстроить новую структуру лож, члены которых были связаны жесткими взаимными обязательствами и видели свою первоочередную задачу в том, чтобы день за днем «обволакивать власть» своими сетями, как выразился один из тогдашних масонских деятелей. В 1912 году процесс оформления «политического масонства» был завершен созданием «Великого Востока народов России» – новой «рамочной структуры», независимой от «Великого Востока Франции».