Чтение онлайн

— Разделились, — прошептал Семёныч, и голос его эхом пополз по металлическим балкам. — Ты ж умный. Знаешь, как крысы в лабиринте дохнут?

Я пополз к штабелю кирпичей. В кармане звякнул телефон — СМС. «Дима…»— мелькнуло в голове, но достать его значило выдать себя. Я прижался к стене бытовки, считая шаги по ритму: два слева, тяжёлые и неторопливые, один справа — быстрый, с подволакиванием ноги.

Рывок через открытое пространство. Ноги скользили по глине, ветер свистел в ушах. За спиной грохнул выстрел — или хлопок лопнувшей шины? Не оглядываться.«До набережной — семь минут бега. Там люди, камеры, жизнь».

Но город спал. Мостовая блестела под редкими фонарями, как змеиная кожа. Я свернул в арку, вдохнув запах спирта и помоев. Бродяга у костра в бочке хрипло засмеялся, увидев меня

За углом ждал рынок. Павильоны с тентами колыхались на ветру, будто чёрные паруса. Я нырнул между лотками, опрокидывая ящики с гнилыми яблоками. Сзади рухнула палатка — кто-то влетел в неё, матерится.

— Я тебя, гада, на фарш пущу!

Я перепрыгнул через забор охраны, схватил велосипед у киоска с шаурмой, который кто-то забыл пристегнуть замком. Педали крутились быстрее мысли. «Они на машине. Значит, перекроют перекрёстки. Значит, только доки».

Проспект встретил меня тишиной. Красный светофор мигал, как циферблат сломанных часов. Я рванул налево, к старым докам — там лабиринт контейнеров, там можно…

Шина лопнула с хлопком. Велосипед кувыркнулся, швырнув меня в стену из покрышек. Я встал на колени, выплевывая кровь. «Ребра целы. Правая ключица… Нет, кажется, просто ушиб».

— Ну что, профессор, — Семёныч вышел из-за угла, вытирая нож о штанину. — Ты формулу побега выводил? Получилась?

Я рванул в сторону. Трущобы доков — ржавые цистерны, битые бутылки под ногами. Я влетел в пустой цех, где висели цепи с крючьями, как в бойне. Где-то капала вода.

— Мы же договорились на полдень, — голос эхом отразился от стен. — А ты как школьник сбежал. Неуважение.

Они загнали меня к воде. Волны Невы лизали бетонный парапет. Сзади — три фигуры. Спереди — чёрная пустота.

— Ну давай, прыгай! — Семёныч щёлкнул зажигалкой, осветив шрам на щеке. — Или ты плавать не умеешь?

Я шагнул назад. Каблук ботинка сорвался с края…

Удар.

Сначала не больно. Только звон в ушах и вкус железа. Потом лицо вспыхнуло, будто кто-то вдавил горячий гвоздь в скулу. Второй удар пришёл в живот — я согнулся, падая на колени.

— Думал, со мной шутки шутить можно? — Семёныч наклонился, вцепившись мне в волосы.

Меня волокли по земле к чёрному фургону. Дверь открылась, пахнув бензином и мокрой псиной. Последнее, что увидел Я — номер машины. «Х198ТО. Х… Т… О… хто я...» Буквы сплелись в ребус, который я не успевал разгадать.

— Спокойной ночи, Эйнштейн, — хохот растворился в рёве мотора.

Чёрное покрывало накрыло сознание. Где-то вдалеке плескалась вода.

Фургон трясло по ухабистой дороге. Я лежал на полу, привязанный к металлической скобе, лицом к луже бензина. Мешок из грубой мешковины натирал шею, пахнул пшеницей и чьей-то кровью. Каждые пять минут Семёныч пинал меня в бок, будто проверяя, не превратился ли его личный профессор в уравнение.

Мотор заглох. Дверь распахнулась, впустив запах сырой хвои и речной гнили. Меня выволокли за руки, бросили на промёрзшую землю. Мешок сняли.

Лес. Чёрные ели, как зубья пилы, впивались в низкое небо. В десяти шагах плескалась река — узкая, но быстрая, с пеной на перекатах. Семёныч закурил, присев на капот «Волги» с заклеенными скотчем номерами.

— Ну, что Эйнштейн, — он пустил дым в лицо мне, — поиграл в крутого парня и пора честь знать?

Я попытался встать, но верёвки впились в запястья. Голос дрожал, но мозг искал щель в стене:— Два миллиона — это смешно. Я могу… могу работать на вас. Просчитывать ставки, схемы, да хоть просто бухгалтерию…

Семёныч рассмеялся, показывая золотой клык.— Ты уже насчитал себе на смертный приговор.

Из машины вышел второй — тощий, с лицом крысы и пистолетом за поясом. Кивнул на реку:— Там глубина метр пятьдесят. Весной вынесет к мосту.

— Слышал, профессор? — Семёныч наклонился, вытирая нож о мою штанину. — Тебя даже искать не станут. Как собаку.

Я рванулся в сторону, но верёвки держали. Лёгкие горели, сердце колотилось о рёбра.— У меня сын… — выдохнул я, понимая, что это последний аргумент в ряду из совершенно пустых слов.

— А у меня кредит, — другой бандит плюнул на землю рядом с собой. — Ипотека, понимаешь?

Мешок снова натянули на голову. Меня поволокли к воде. Ноги скользили по глине, ветер выл в ушах.

— Плыви, умник! — крикнул Семёныч, и толчок в спину отправил меня вниз.

Вода.

Холод ударил в виски, как формула абсолютного нуля. Мешок впитал воду, прилип к лицу. Я дёргался, пытаясь вспомнить, как дышать через ткань, но лёгкие уже горели.

«Шаг 1: Согнуть колени. Шаг 2: Подтянуть руки к груди…»— инструкция из детской секции по плаванию всплыла в мозгу ироничным напоминанием о собственной беспомощности. Верёвки не пускали.

Темнота. Тишина. Только пульсация в висках, похожая на отсчёт таймера.

«Дима… Марина… Кофе из автомата… Лекция о топологических пространствах…» Обрывки мыслей вспыхивали и гасли.

Сознание начало растворяться, как сахар в чае. Где-то сверху мелькнул свет — жёлтый, размытый. Руки сами потянулись к нему, хотя я уже не помнил, зачем.

Тишина.

Потом — кашель. Боль в рёбрах. Тёплая лужа под щекой.

Я открыл глаза.

Потолок. Трещины в штукатурке складывались в узор, похожий на интегральный знак. Я перевернулся на спину, выплёвывая солоноватую жидкость. Пол под ногами был деревянным, скрипучим, с щелями, из которых дуло.

Комната. Высокие окна с мутными стёклами. Облупившаяся лепнина на стенах. Камин, где тлели угли, а над ним — портрет седого мужчины в мундире с золотыми пуговицами.

Я поднял руку, чтобы протереть лицо, и замер.

Рука была чужой. Длинные пальцы, белая кожа без вечных, но таких привычных, следов от ручки на среднем пальце. Я потрогал щёку — гладкую, без шрама от детской ветрянки.

— Что за..??

Голос звучал выше. Моложе. Я встал, пошатываясь, и подошёл к зеркалу в резной раме.

Отражение смотрело на меня широкими синими глазами. Вьющиеся белокурые волосы. Прямой нос, как у греческой статуи. Тело худощавое, но с намёком на силу под рубашкой из грубого льна.

— Я… Это не я, — прошептал я. Или уже не-я? Зеркало не соврало.

В углу комнаты скрипнула дверь. Вошла девушка в потёртом платье и чепце, держа в руках медный таз.

— Барин, вы уже проснулись? — её голос дрожал. — Я… я воду принесла.

Я уставился на неё. В голове всплыло слово, как из чужого сна: «Горничная. XIX век. Российская империя».