Чтение онлайн

— Какой сегодня год? — выдохнул я.

Девушка уронила таз.

Я стоял посреди комнаты, глядя на воду, растекавшуюся по полу. Капли дрожали на досках, словно ртуть, отражая пламя свечи в дрожащих бликах. Даша, как я тут же откуда-то вспомнил, застыла у двери, её худенькие пальцы сжимали медный таз так, будто это щит. Свет скользил по заплаткам на её платье, по стоптанным башмакам, по лицу, которое ещё не забыло детской пухлости, но уже знало голод.

– Так какой сейчас год?
– сказал я, намеренно делая ещё слегка дрожащий голос более властным и уверенным.

—Тысяча восемьсот... девяносто девятый, барин, — прошептала она, поправляя чепец. — Июль месяц.

Значит, самый конец 19 века… Что за бред здесь творится? Может, она из дурки сбежала или меня наркотой накачали? Помню, читал какую-то статью об изучении посмертных галлюцинаций… Оно? Я повернулся к окну, и пол скрипнул под босыми ногами. Босыми? Посмотрел вниз — ступни были белые, без мозолей, без шрама от велосипедной цепи, что остался у меня в тринадцать лет. Рука сама потянулась к щеке: гладкая кожа, острый подбородок, влажные от испуга губы. В зеркале на стене метнулся силуэт — высокий, тонкий, с плечами, которые ещё не привыкли к своей ширине.

—Воды, — выдавил я, и голос, звонкий и чужой, к которому я, наконец, прислушался в полной мере, заставил меня вздрогнуть. — И... еды.

Даша кивнула и выскользнула за дверь, оставив меня наедине с тенями. Комната дышала запустением: обои с позолотой отслаивались, как кора со старой берёзы, ковёр у кровати вытерся до ниток, а на каминной полке стоял единственный подсвечник — кривой, словно его уронили и не потрудились выпрямить.

Подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. Стекло было мутным, в паутине трещин, но за ним открывался сад — буйство крапивы и лопухов, едва сдерживаемое каменной оградой. В центре, как пленный океан, чернел пруд. Над водой кружили стрекозы, а ива склонила ветви, будто пыталась напиться. Где-то вдалеке, за ржавыми воротами, угадывалась просёлочная дорога. Ни машин, ни фонарей — только июльское солнце, пробивающееся сквозь облака.

—Барин... — Даша вернулась с подносом: чёрный хлеб, кусок сыра с остатками плесени, которые были заботливо обрезаны, но всё-таки пытались сохранить хоть что-то съедобное, кружка молока. Она поставила еду на стол, поклонилась и замерла у стены, словно ждала удара.

—Спасибо, — сказал я, и она вздрогнула, будто это слово было на иностранном.

Сел на краю кровати. Солома под тонким матрасом колола бока. Хлеб оказался твёрдым, но я грыз его с жадностью, чувствуя, как крошки царапают горло. Сыр пах остро, по-деревенски. Это была еда без химии, без сроков годности, без пластиковой упаковки. Настоящая.

—Где... отец? — спросил я, вытирая губы рукавом. Кажется, я был кем-то вроде подростка и тот мужчина на портрете наверняка мой отец, дед или вроде того. Рубашка, рукавом которой я вытерся, была льняной, грубой, но чистой.

—В отъезде, — Даша опустила глаза. — С прошлой осени. Писали из Петербурга, что задерживаются... по делам.

Дела? Долги? Или дипломатическая миссия?Вспомнил: он Грановский-старший и уехал в Монголию в составе дипломатической миссии. Значит, дом остался на попечении сына и одной служанки. Сына по имени Григорий Грановский.

—А остальные? Где... кухарка? Садовник?
– я сразу вспомнил доброе лицо пожилой кухарки. Старая, вся в морщинах, но такая улыбчивая и заботливая, всегда наливавшая мне тёплое молоко. Маша её звали, что ли?

Она покраснела, перебирая фартук:— После того как батюшка уехали, Марфа Степановна уволилась. Говорила, что три месяца жалованья не видела. Садовник... — голос дрогнул, — садовник Прокофий напился да в пруду утоп прошлой зимой. Теперь я и кухарка, и прачка, и...

Она вдруг всхлипнула, прикрыв лицо руками. Я встал, хотел подойти, но она отшатнулась, как загнанный зверёк.

—Простите, барин, это я от усталости... — быстро вытерла лицо. — Воды принесу. Подушку взбить?

—Нет. Ты пока не нужна, можешь заняться своими делами.

Она ушла, шаркая башмаками по коридору, а я остался с тишиной. Надо было осмотреться в новом жилище и понять, что вообще здесь творится.

Комната медленно открывала свои секреты. В углу, за ширмой с выцветшими журавлями, нашёл сундук. Внутри — книги. От учебников по геометрии до сборников стихов: Пушкин, Лермонтов, томик Бодлера с пометками на полях. Под ними — дневник в кожаном переплёте. Открыл наугад:

«15 июня. Сегодня пытался составить гороскоп для Даши. Луна в Водолее, но аспекты с Сатурном противоречивы. Если верить Альберту Великому, это сулит ей тягу к странствиям, но отец запретил раньше времени погружаться в исследования звёзд. Сжег расчёты, чтобы не показывать Даше...»

Листы дальше пестрели схемами: круги с зодиакальными знаками, цифры, нарисованные дрожащей рукой. На последней странице — карандашный набросок девушки. Даша.

Прикрыл дневник. Значит, этот Григорий верил в этот бред про звёзды. Или пытался верить?

Прошёлся по дому. Каждая комната была как страница из романа о забытом величии: гостиная с портретами предков в мундирах, чьи глаза следили за мной со стен; библиотека с шкафами, где пауки плели паутину между корешками «Истории государства Российского»; бальная зала с паркетом, по которому теперь ползали муравьи.

В кабинете отца нашёл карту империи. Рядом — письмо на официальной бумаге: «Ваше превосходительство, учитывая сложности с финансированием экспедиции...» Дальше текст залит чернилами.

Но главное — лаборатория. Не комната, а чулан под лестницей. Стол, заваленный астролябиями, кристаллами в бархатных футлярах, пергаментами с зодиакальными кругами. На полке — «Трактат о небесной механике».

Взял в руки шар из дымчатого кварца. Он оказался тёплым, как живой. Где-то внутри мерцали искры.

—Барин? — Даша стояла на пороге, держа свечу. — Вам... нехорошо?

—Нет. Наоборот. — Поставил шар на место. — Что это?

—Ваши... инструменты.
– сказала она слегка недоумевающе.

Я вышел в коридор, вдыхая запах воска и старости. Дом скрипел, стонал, но былмой. Не съёмная конура с соседями-алкоголиками, не съёжившийся от страха мирок Дениса. Здесь высокие потолки, здесь воздух пахнет вечностью, а не плесенью.

Поднялся на второй этаж, в спальню. В шкафу висели сюртуки, потёртые, но добротные. В ящике — записная книжка с расходами: «Март. Свечи — 2 рубля. Мука — 1.50. Жалованье Даше — задержано...»

Лёг на кровать. Тело приняло позу, которой не знал Денис: руки за головой, ноги скрещены в щиколотках. Грудь поднималась ровно, без одышки курильщика.