Чтение онлайн

Я рванулся к раковине, с силой дернул ржавый кран. Ледяная вода хлынула с шипящим звуком, ударив в эмаль. Я сунул под струю руки, потом схватил воду пригоршнями, стал ожесточенно тереть лицо, втирая ледяную влагу в кожу, в веки, пытаясь смыть невидимую грязь, въевшийся запах смерти, ощущение прикосновения к необратимому тлену. Вода обжигала холодом, заставляя кожу неметь, щипала глаза, но внутри все горело адским пламенем стыда и отчаяния. Я поднял голову, глядя в потрескавшееся зеркало. Капли воды стекали по лицу, как слезы, оставляя мокрые дорожки на щеках. Отражение смотрело на меня с немым, всепонимающим укором – измученное, с глазами – темными безднами страха и безысходности, с синяками под ними, глубокими, как пропасти. Чужое. Лицо человека, стоящего на самом краю пропасти. Лицо того, кто только что продал остатки совести, чтобы купить право дышать. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли. Но эта боль была ничтожной, фантомной по сравнению с той бездонной пустотой и холодом, что разверзлись внутри. Кого? Кого вербовать?

Мысли метались в панике, как пойманные в капкан зверьки, ища выход, которого не было. Выживших? Чижова? Слабая, вечно испуганная тень Сергея Чижова. Его можно было бы сломать быстро, завербовать страхом перед Охранкой, перед Седовым. Но что он знал? Мало. Самый край периферии кружка. Пыль на колесе истории. Или… новых? Чистых. Невинных. С горящими глазами юных фанатиков, жаждущих истины, перемен. Втянуть их в эту кровавую мясорубку? Обречь на допросы в подвалах Гороховой? На каторгу в сибирских рудниках? На петлю во дворе Шпалерной? Моральная дилемма оборачивалась физической болью, сжимая виски стальными тисками. Но мысль о Седове, о его ледяном, не терпящем возражений взгляде, о неумолимом, как удар топора палача, "через день!" – действовала безотказно, как раскаленный кнут по спине. Или они… или ты. Их шансы против Охранки – призрачны. Твой шанс выжить – вот он. Сейчас. Только протяни руку. Цинизм этой формулы обжигал душу, но он работал с убийственной эффективностью. Новых. Чистых. Им легче поверить в искренность. У них меньше причин для подозрений. Чудовищный план начал обретать зловещие очертания: осторожные, доверительные разговоры после лекций по запрещенной метафизике или истории магических ересей; намеки на доступ к "истинным знаниям", скрытым от глаз профанов; шепот о связях с уцелевшими ячейками "истинного дела"... Постепенно, аккуратно, как паук, плетущий паутину. Ловушка, расставленная моими же руками для тех, кто еще верит в свет.

Внезапный, резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть всем телом, как от удара электрическим током. Сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди, гулко отдаваясь в тишине каморки.

– Гриша? Ты там? – Голос Юлианы. Теплый, живой, пронизанный искренней тревогой. Он прорезал ледяную скорлупу моей отрешенности, как луч солнца сквозь тучи.

Я резко вытер лицо и мокрые волосы рукавом сюртука, пытаясь стереть следы паники, воды, безумия. "Устал, формулы... Варламов давит…" – автоматически приготовилась привычная, удобная ложь на языке. Но было уже поздно. Дверь тихонько приоткрылась.

Юлиана заглянула внутрь. Ее зеленые глаза, обычно такие ясные и спокойные, сейчас были широко раскрыты, полны немой тревоги. Она окинула меня быстрым, цепким взглядом, впитывая детали: мокрые, беспорядочно сбившиеся волосы; дикий, невидящий взгляд; дрожащие руки, все еще прислоненные к холодному краю раковины. Она впитывала весь мой вид – вид человека, только что выбравшегося из могилы или вернувшегося с каторги.

– Господи, Гриша! – Она шагнула внутрь тесной каморки, почти инстинктивно притворив за собой дверь, отгораживая нас от возможных свидетелей. – Что с тобой? – Голос ее сорвался на шепот, полный ужаса. – Ты… ты выглядишь как после пытки! Бледный… весь трясешься… – Она сделала шаг ближе, ее рука нерешительно потянулась ко мне, но не коснулась, замерла в воздухе. – Это нога опять? Ребро не зажило? Или… Охранка? Опять вызывали? Говори! Дай мне помочь!

Я отвернулся к раковине, не в силах выдержать ее взгляд, ее искренний страх. Говорить? Сказать ей правду? Что я теперь крыса Седова? Что меня купили, и цена – души таких, как она? Что я буду заманивать в капкан наших общих друзей, других студентов, тех, кто еще верит во что-то? Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Ложь казалась единственным спасением. От нее. От себя.

– Формулы… – хриплый, сдавленный звук вырвался наружу. – Варламов… задал невозможное. Не спал… две ночи. Голова трещит. Все болит. Просто… устал страшно.

– Не ври мне, Григорий! – Ее голос дрогнул, в нем прозвучала не только боль, но и вспышка гнева, гнева от беспомощности. – Я вижу! Я же не слепая! Это не формулы! Это… это что-то другое! Ты весь дрожишь! Ты смотришь куда-то сквозь меня, сквозь стены! Ты… ты как пустой! Что происходит?! – Ее рука наконец опустилась на мой рукав, легкое, но цепкое прикосновение. – После того, как тебя забрали… ты не вернулся! Не до конца! Доверься мне! Хоть раз! Пожалуйста! Я… я так боюсь за тебя! – В ее глазах стояли слезы, голос сорвался на высокой ноте отчаяния.

Ее прикосновение, ее искренний, неподдельный страх, ее любовь – все это обожгло меня, как прикосновение раскаленного металла к открытой ране. Я рванулся прочь, резко, почти грубо отбрасывая ее руку.

– Отстань! – вырвалось у меня, резко, с ненавистью, направленной не на нее, а на весь мир, на себя. – Не лезь не в свое дело! Устал я! До смерти! Все достали! Оставь меня в покое!

Я увидел, как ее глаза – эти зеленые, глубокие озера – округлились от шока и непонимания. Как в них мгновенно выступили слезы, навернулись и покатились по щекам, оставляя блестящие, предательские дорожки. Как ее губы, обычно такие мягкие, задрожали, сжались в тонкую, бледную ниточку.

– Не в свое дело? – Она прошептала так тихо, что я едва расслышал сквозь гул в собственных ушах. – Я для тебя… «не свое дело»? – Она отступила на шаг, ее лицо вдруг стало гладким, каменным, маской, под которой бушевала буря. Только слезы продолжали катиться, немые свидетели боли. – Хорошо, Григорий. Поняла. Кристально ясно. Не буду больше… «лезть». Прости. За беспокойство.

Она развернулась, движения были резкими, отрывистыми. Открыла дверь. И вышла. Не хлопнула. Прикрыла ее за собой с тихим, вежливым щелчком. Но этот тихий, аккуратный щелчок прозвучал в гулкой пустоте моей души громче любого грома. Я остался один. Совершенно один. В каменном мешке туалета, с запахом сырости и ржавчины. Один на один с ледяным, укоряющим взглядом отражения в треснувшем зеркале. Один на один с вынесенным самому себе приговором.

Тишина снова сомкнулась, нарушаемая только мерзким, неумолимым: Кап… Кап… Кап… воды в раковину. И моим собственным, прерывистым, хриплым дыханием. Одиночество обрушилось на меня тяжелой, недвижимой каменной плитой. Оно было страшнее любого подвала Охранки, глубже и мрачнее самого тесного гроба. В нем не было даже призраков для компании – только я сам. Мой выбор. Мое предательство. Мое грядущее падение в самую бездну.

Я медленно поднял руки перед лицом. Они все еще мелко дрожали. Капли воды стекали с пальцев, падали на грязный кафель пола. Я смотрел на эти руки. На руки, которые только что оттолкнули единственного человека, который любил меня искренне, без условий. Руки, которые вскоре должны будут протягиваться к новым жертвам Седова с ложью, с притворной дружбой, с предательством в сердце. Руки, которые копались в гробу рядом с холодным мертвецом. Руки, которые теперь навеки были запачканы не грязью, а чем-то гораздо более страшным.

Я сжал их в кулаки, так сильно, что боль пронзила ладони, а костяшки побелели от напряжения. Но эта боль была ничтожной каплей в океане ледяного отчаяния, затопившего меня с головой. Вода капала. Кап… Кап… Кап… Отсчитывая последние секунды старой жизни. Отсчитывая начало новой – двойной, грязной, бесконечно одинокой жизни в самом сердце ада. Ад одиночества и предательства оказался самым страшным подвалом из всех возможных. И я только что сам захлопнул его дверь. Ключ выбросил в бездну. Теперь оставалось только ждать, когда Седов придет за своим долгом.

Тишина туалетной каморки после ухода Юлианы казалась теперь гнетущей, наполненной лишь мерзким аккомпанементом капающей воды и гулким эхом собственного дыхания. Я стоял, прижавшись к холодной стене, кулаки все еще сжаты до боли. Отражение в треснувшем зеркале упорно напоминало: путь назад отрезан. Одиночество было не выбором, а приговором. Седов ждал план. Ждал жертв.

С трудом разжал руки. Ладони прорезали красные полумесяцы. Надо было двигаться. Сидеть здесь – значило сойти с ума. Я поднял костыль, его привычный вес был слабым утешением, и толкнул дверь. Коридор встретил меня привычным гулким шумом, запахом пыли и мела, но все это проходило сквозь меня, как сквозь сито. Цель была туманной: общежитие? Нет. Не сейчас. Не к Артёму, с его простодушными вопросами, не в комнату, где каждый предмет напоминал о… о чем-то, что безвозвратно ушло. Ноги сами понесли меня вниз, к выходу во внутренний двор Академии – место, где можно было перевести дух, пусть и ледяной февральский.