Чтение онлайн

Дорога на Гороховую была знакомым маршрутом в ад. Серый свет дня не смягчал мрачных громад доходных домов, их слепых окон, словно пустые глазницы. Тротуар, покрытый утрамбованным снегом и грязью, скрипел под ногами прохожих – спешащих, согбенных, каждый в своем маленьком аду. Я шел среди них, костыль отстукивал мерный такт: Тук. Тук. Тук. – отсчитывая шаги к пропасти. Внутри бушевало. Не страх уже, нет. Злость. Глухая, ядовитая злоба на Демикина, на его тупую напористость, на его попытку перехватить инициативу в моей игре. На Седова, который держит меня на этом поводке. На весь этот проклятый город, пропитанный страхом и предательством. Злость придавала сил, гнала вперед, туда, где пахло дешевым табаком и отчаянием. Она была единственным топливом в этой ледяной пустоте.

В кабинете Седова пахло по-прежнему: пыль, чернила, власть. Он сидел за своим вечно заваленным столом, читая какое-то донесение. Не поднял головы, когда вошел Петров, когда я, отставив костыль, опустился на жесткий стул. Минута тягучего молчания. Только перо скрипело по бумаге. Он заставлял ждать. Наслаждался ожиданием. Это было его орудие пытки – тиканье невидимых часов в тишине.

Наконец, он отложил бумагу. Его белесые глаза медленно поднялись, встретились с моими. Ни приветствия, ни вопроса. Просто холодная оценка. Как лаборант рассматривает подопытного жука.

– Ну-с, господин Грановский, – начал он, голос ровный, почти вежливый, но каждый слог был отточен, как лезвие. – Прошел день. Ваш план действий по воссозданию дееспособной ячейки? Я надеюсь, он столь же… изобретателен, как ваша ночная экскурсия в морг?

Я выложил краткий отчет. Обнаружение стихийно собравшегося кружка в библиотеке. Демикин. Его амбиции лидера. Его опасный, топорный план с типографией. Мои действия – блокирование вербовки, предложение рукописного метода. Комната Оли. Голосование. Моя победа. Победа осторожности над безрассудством. Я говорил четко, подчеркивая логичность и безопасность своей стратегии.

Седов слушал, не прерывая. Его лицо оставалось непроницаемым. Когда я закончил, он медленно достал из ящика портсигар, вытащил папиросу. Чиркнул спичкой. Пламя на мгновение осветило его худое, аскетичное лицо, подчеркнув резкие складки у рта. Он затянулся, выпустил струйку дыма в сторону портрета Императора.

– Стихийно собрались… – повторил он задумчиво, как бы пробуя вкус слов. – Интересно. Значит, инициатива исходила не от вас. Вы… включились в уже идущий процесс. – Он сделал еще одну затяжку, его взгляд уперся в меня. Ледяной, пронзительный. – Не слишком ли пассивная позиция для человека, которому поручено возглавить? Демикин… сильная фигура. Неудобная. Вы позволили ему задать тон. Пусть и… перенаправили его энергию в более безопасное русло. – Он слегка постучал пеплом по краю массивной пепельницы. Звук был сухим, окончательным. – Но факт остается фактом, господин Грановский: вы не создали ячейку. Вы в нее встроились. Как посторонний. Как… конкурент. Это создает ненужные риски. Очень ненужные.

В его голосе не было крика. Не было даже повышения тона. Была лишь спокойная, убийственная констатация моей нерасторопности. И наслаждение от того, как каждое его слово вонзается в самое уязвимое место. Он смаковал мой дискомфорт, мою зависимость.

Злость, тлевшая внутри, вспыхнула ярко и резко. Не против него – против Демикина, против всей этой нелепой ситуации. Против того, что меня держат на цепи и еще упрекают, что я не бегу достаточно быстро.

– Он помеха, – вырвалось у меня, голос звучал хриплее, чем хотелось. – Демикин. И тот щуплый младшекурсник, что не голосовал за предложение Оли. Они не доверяют. Сомневаются. Они – слабое звено. Они могут все сорвать. – Я посмотрел прямо в его ледяные глаза, вкладывая в свой взгляд всю ненависть, которую испытывал к этим «союзникам». – Дайте мне их. Я найду способ. У вас будут арестованные. Настоящие. А я… получу послушное ядро. Без лишних вопросов.

Седов замер. Папироса замерла на полпути ко рту. В его глазах что-то мелькнуло – не удивление, нет. Скорее… любопытство. Как у кота, увидевшего, что мышка не просто пищит, а огрызается. Игривое, жестокое любопытство.

– О-о? – протянул он, и в его голосе впервые появилась едва уловимая интонация. Почти… одобрительная. Как к удачному ходу в шахматах. – Решили убрать конкурентов и заодно… пополнить наши запасы? Прагматично, господин Грановский. Очень прагматично. – Он медленно затянулся, выпустил кольцо дыма. – Очень хорошо. Разрабатывайте план. Четкий. Безопасный для вашего положения в группе. Свяжетесь через Петрова. Когда будете готовы. – Он кивнул в сторону двери, его взгляд уже скользнул обратно к бумагам. Аудиенция окончена. Он получил свое: отчет, подтверждение моей зависимости и… новую игрушку в виде моего озлобленного предложения. И насладился процессом сполна.

Я вышел на улицу. Вечерний Петербург встретил меня не светом, а сгущающимися сумерками. Фонари еще не зажглись, и город тонул в грязно-серых, мутных тонах. Тени домов смыкались над узкой улицей, превращая ее в каменное ущелье. Где-то впереди хлопнула дверь, эхо прокатилось между стенами, как выстрел. Из подворотни донесся пьяный мат, потом всхлипывание. Запах – вечный коктейль: угольная гарь, конский навоз, дешевая похлебка из распаренной капусты и подспудная сладость тлена. Город-труп, медленно разлагающийся в своих каменных саванах.

Я шел быстро, почти не чувствуя боли в ноге, подгоняемый остатками злости после встречи с Седовым и новым, острым азартом. Убрать Демикина. И того щуплого. Двумя мазками кисти очистить поле. Сдать их Седову, как тюки с контрабандой. Пусть их допрашивают, пусть ломают. А у меня останется послушная Оля, запуганный Чижов, те двое младшекурсников. Ядро. Управляемое. И Седов получит свое мясо. Выигрывают все. Кроме них. Но кто они? Помехи. Преграды на моем пути к… к чему? К свободе? Или просто к праву дышать без этой петли на шее? Неважно. Главное – действие. Маневр. Удар по Демикину будет сладок. Очень сладок. Я уже представлял его лицо, когда жандармы ввалятся на собрание. Его тупое непонимание, сменяющееся животным ужасом. Азарт бил горячей волной, заглушая усталость, заглушая голос совести, который пытался прошептать что-то о предательстве. Игра! Это всего лишь игра на выживание, и Демикин – мой противник. Его нужно убрать с доски.

Квартира Оли оказалась в одном из бесчисленных дворов-колодцев на Петроградской. Старый, облупленный дом, пахнущий капустой, мышами и нищетой. Я поднялся по скрипучей лестнице, стуча костылем по шатким ступеням. Нашел дверь. Постучал.

Дверь открыла Оля. Она была в том же темном платье, но без платка, волосы аккуратно убраны. Увидев меня, смущенно улыбнулась.

– Григорий! Ты первый… Заходи, пожалуйста.

За ее спиной в тесном коридорчике маячила фигура пожилой женщины – сухонькой, с острым взглядом и седыми, туго убранными волосами. Тетка. Она торопливо натягивала поношенную, но чистую шаль.

– Оленька, я к Марье Ивановне, – проговорила она скороговоркой, избегая моего взгляда. – Вы тут… чайку попьете, поговорите. Я не помешаю. – В ее голосе звучало натянутое одобрение и явное желание поскорее удалиться. Она явно представляла себе что-то вроде студенческих посиделок с флиртом.

– Тетя! – Оля вспыхнула ярким румянцем, смущение сковало ее. – Это… это просто собрание! По учебе! Совсем не то!

– Конечно, конечно, по учебе, – буркнула тетка, уже просовываясь мимо меня в дверь. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по костылю – оценивающе, без особого интереса. – Не шумите только. И чайник потом убери, Оль, чтобы не пригорел. – И она скрылась на лестнице, ее быстрые шаги быстро затихли.

Оля стояла, опустив глаза, щеки ее пылали. Казалось, она готова была провалиться сквозь пол.

– Прости… – прошептала она. – Она всегда так…

Комната Оли оказалась каплей тепла в ледяном море Петербурга. Маленькая, как скворечник, заточенная под самую крышу старого дома, она дышала неожиданным уютом, продиктованным бедностью, но не убогостью. Запах свежевымытых деревянных полов, еще влажных, смешивался с терпким ароматом заварки и чем-то сдобным, сладковатым – видимо, тетка успела поставить пирог в печь перед уходом. Сквозь запотевшее окошко, затянутое потертой кисеей, лился тусклый свет угасающего дня, окрашивая всё в мягкие, серо-голубые тона сумерек. В углу потрескивала, отдавая жаром, небольшая печурка-голландка. Стены были просто побелены, кое-где потемнев от времени и копоти. Книги по артефакторике и потрепанные тома стояли на простых полках; узкая железная кровать аккуратно застелена лоскутным одеялом; крошечный стол покрыт домотканой скатертью с простым узором. Ничего лишнего. Но в этой чистоте, в тепле печи, в тихом уюте, противостоящем мраку за окном, было что-то цепляющее душу. Островок. Ложный, но манящий.