Метелица
Шрифт:
Антип Никанорович копал траншею в своем саду, зло сопел, косясь на солдата, прохаживающегося рядом, и ворчал:
— Досиделись, едрит твою! На немца горбатим… Эк, это ж надо! Ну, скажи ты мне на милость, Тимофей, чего ждали, тянули чего? Што мы теперя? Тьфу! — Он яростно плевался и ругал сам себя: — Копай, копай, старый хрыч! Копай, штоб тебе руки поотсыхали! Роби на ворога, помогай иродам цепляться за землю твою! Брешешь, нечистая погань, за чужую землю не удержишься, выплюнет она тебя, как мосол обглоданный!
— Да не ворчи ты! — унимал батьку Тимофей. — Выроем траншею и уйдем.
— Хорошую позицию занимают, — отозвался Левенков, сгибаясь над лопатой. — Трудно нашим придется.
— О то ж! — подхватывал Антип Никанорович. — Поле што на ладошке. Бывалоча, в четырнадцатом похожее место брать пришлось, так полегло наших — страсть!
К обеду траншеи были готовы, и немец махнул рукой — убирайтесь. Антип Никанорович кинулся в хлев, вывел корову и торопливо запряг в воз. Зорька дико озиралась и раздувала ноздри.
— Извиняй, голубушка, не серчай. Не по доброй воле, бог свидетель, — воркотал он виновато. — Сослужи службу.
Быстро погрузились и выехали со двора. На улице, прижимаясь к плетням, чтобы не угодить под машину, двигалась колонна беженцев. Шли, сгибаясь под узлами и чемоданами, тянули нагруженные тачки, поторапливая друг друга. Каждому хотелось поскорее выбраться из деревни. Немцы на сельчан не обращали внимания, суетились на шляху, занимали опустевшие дворы и хаты. Рычание машин, крики, команды, треск, дым…
На краю деревни семейство Антипа Никаноровича догнало Лазаря. Он с женой катил двуколку, заваленную оклунками с барахлом. Деда Макара с ними не было.
— А Макар где? — спросил Антип Никанорович.
— Догонит он, догонит, — зачастил Лазарь. — Доглядеть там надо, хату закрыть…
«Значит, остался, — подумал Антип Никанорович. — А я вот… Эх!» Он повернулся, чтобы еще раз взглянуть на покинутый двор, но хаты уже не было видно. И на душе у него стало тревожно. Он хорошо знал, что надо уходить, но всем существом своим тянулся назад, к родному плетню. И только уверенность в скором возвращении заставляла его шагать в общей колонне беженцев.
У последнего двора деревни разъяренный Денис Вилюев размахивал кнутом и ругался на чем свет стоит:
— Халява проклятая, чтоб ты околела! Поднимайся, засеку-у-у! — Он с силой опускал сыромятный кнут на коровью спину, хватал свою Красуню за рога, пытаясь поставить на ноги, и выдавал новую тираду замысловатых ругательств. Молодая Денисова корова жалобно мычала, крутила головой, вскакивала на ноги, но, почувствовав хомут на шее, падала на землю, не желая тянуть воз. Денис распалился до предела.
Глядя на эту картину, Антип Никанорович не выдержал:
— Загубишь живелину, Денис! Не пойдет она, потому — молодая, норовистая. Распрягай!
— А это куды? — закричал Денис, торкая кнутовищем в оклунки и тараща на Антипа Никаноровича красные от злобы и безысходности глаза.
— Давай ко мне, недалече тут.
— Не шуткуешь, Никанорович? — растерялся Денис, меняясь в лице. — Ах ты, господи! Ну, спасибочки! А то и впрямь засеку, проклятую. — Он перекинул свои оклунки на воз Антипа Никаноровича и начал распрягать Красуню. — Правда твоя, Никанорович, молодая она, добрая коровенка, грех загубить. Всего-то четыре и осталось на деревню. Четыре коровы на Метелицу! Дожились…
— Четыре, — отозвался хмуро Антип Никанорович и подстегнул Зорьку вожжой, не дожидаясь, когда Денис выпряжет корову и затолкает свой воз назад во двор. Тимофей с бабами и детьми уже где-то за околицей топтали вязкую после дождя грязь на шляху. Надо было торопиться к лесу, пока немцы не встали на пути, не отыскали новой работы для стариковских рук.
Только углубясь в чащу, Антип Никанорович вздохнул облегченно: «Выбрались-таки!»
Сельчане группами по два, по три семейства расползались по лесу и начинали готовить ночлег. Левенков предложил вырыть окопчик, но Антип Никанорович лишь усмехнулся и полез в чащу молодняка. Тимофей с Левенковым двинули следом.
Давно Антипу Никаноровичу не работалось с такой легкостью и охотой. Опавшая листва приятно шуршала под ногами; топор играл в руке, срубая гибкую поросль, и с каждым взмахом тонко позванивал отточенной сталью; лесной пахучий воздух переполнял его радостью. Ощущение свободы взбадривало Антипа Никаноровича. Хотелось зарыться в этот ворох желтой листвы, барахтаться, как шаловливому мальцу, и смеяться, смеяться безо всякой причины. Чтобы не выдать своего радостного волнения, не показаться смешным, он неестественно строгим голосом командовал:
— Тимофей, давай веревки, какие негодные! Поспешай, а то ненароком задождит. Ксюша! Ты где там, Ксюша? Разворачивай брезент! А ты, мил человек, возьми-ка топор на возу да наруби хворосту, лозы, веток — што под руку попадется, лишь бы поболей.
Вскоре расчищенная площадка стала похожа на колодец из живых тонких березок. Вдвоем с Тимофеем они сгибали в полудуги стоящие напротив деревца и связывали попарно в середине площадки. Начал вырисовываться каркас просторного шалаша. Часа за два переплели стенки лозой и длинными ветками, укрыли толстым слоем листвы, потом хворостом и сверху натянули брезент. Лесное жилье было готово.
Антип Никанорович оглядел шалаш со всех сторон, заплел кое-где ветки и удовлетворенно хмыкнул.
— Листьев подгребти — и хоть до заморозков.
— Знатный шалаш! — не скрывал своего восхищения Левенков. — Главное — сухо будет. Ну, Антип Никанорович, я — пас! Убейте — не сообразил бы!
Управившись со всеми делами, Антип Никанорович прошел по лесу, поглядел, как устроились соседи, и вернулся к шалашу. Надвигались сумерки. Прося возилась у входа с одеялом и подстилками, Ксюша с Натальей готовили еду, дети весело барахтались в куче листьев, а Тимофей с Левенковым стояли поодаль с мужиками. Антип Никанорович накинул фуфайку на плечи и присел без дела на воз. Бодрость покинула его тело, и радость, с которой он мастерил шалаш, уступила место тревоге за покинутый двор.
Вторую неделю вели сельчане лесную жизнь, а фронт все еще гремел где-то под Добрушем. Антип Никанорович выходил на опушку леса и подолгу стоял у вековой сосны, вглядываясь в ровную линию дворов Метелицы. Там его хата, двор, сад. Там его земля. И там хозяйничали фашисты, топтали малинник, ломали плетни и яблони. Он тяжко вздыхал и плелся назад, собирая по дороге поздние грибы и бруснику. Издали, с лесного шляха, глухо доносился рокот моторов. Заброшенная дорога, которой немцы брезговали при наступлении, теперь стонала под колесами машин. Немецкая армия откатывалась к Гомелю.