Чтение онлайн

— Впору свадьбы гулять, — подтвердил Антип Никанорович.

Помолчали, вслушиваясь в редкие звуки, долетающие издалека, но отчетливые, звонкие, как в лесу после грозы. Заскрипел колодезный журавль, сперва визгливо, по-бабьи, потом тише и протяжней, переходя в хрипоту, где-то дворов за пять к центру Метелицы постукивал топор, в другой стороне вжикала пила. Недалеко цвикнула синица и запрыгала как заводная по голым веткам яблони. Зима, значит, на подходе, раз синица в саду объявилась.

В стороне Гомеля тяжело и раскатисто ухнуло раз, второй, и весь успокоенный мир наполнился нарастающим гулом канонады. Антип Никанорович переглянулся с Савелием и вздохнул!

— Зачалось…

И сразу в глазах у Антипа Никаноровича словно прояснилось: на первый план выступили поваленные плетни и заборы, пепелища сгоревших хат, обугленные деревья, незасыпанная траншея, прорезающая насквозь метелицкие сады, еще не стертые дождями зубчатые следы гусениц танка. Сельчане копошились в своих садах, готовя временное жилье, пестрели бабьи платки, поднимались дымки костров — еду готовили прямо на улице.

Прибежали Артемка и Максимка, повертелись у бани и полезли в траншею. Антип Никанорович шугнул их оттуда, хлопцы потоптались без дела и вздумали забраться на яблоню.

— Неча голье ломать! — прикрикнул на них Антип Никанорович и решил дать им дело, зная, что его окрики этих обормотов не успокоят. — Эй, помощнички, давай-ка щепу — под навес!

Хлопцы обрадовались такому заданию и принялись собирать щепу.

— Захар не появлялся? — спросил Савелий, поглядывая на Максимку.

— Не, сгинул где-то. Вот малец остался сиротой. Чахлый он, ништо не помогает.

— Сгинул, говоришь? Не думаю, — сказал Савелий хмуро. — После победы все объявятся, вся сволота! Вот только… — Он умолк, задумался на минуту. — Слушай, батя, об этом знает Яков и я. На второй версте по лесному шляху, где начинается орешник, есть небольшая поляна. Там, под березой, похоронена Розалия Семеновна, учительница. Где лежит Григорий, ты знаешь. Так вот, последняя воля Маковского: похоронить их рядом.

— Ты на што это мне говоришь? — насторожился Антип Никанорович.

— Война… Всяк может обернуться.

— Глупство! — выдохнул сердито Антип Никанорович. — И в голове держать не моги! Гибнет тот, хто думает о смерти, уразумел? — И добавил уже спокойнее: — Сам сделаешь. Вот возвернешься и исполнишь волю покойного.

— Значит, ты понял? — продолжал Савелий.

Антип Никанорович засопел, задвигался, начал вставать.

— Э-э, давай-ка лучше робить! А энто ты выкинь из головы. Попомни мое слово: не думай о смерти — и все будет ладно.

— Да я так, на всякий случай, — оправдался Савелий и улыбнулся. — Конечно же сам схороню. Вместе схороним, всей Метелицей.

Гомель немцы удерживали долго и упорно. Целый месяц сельчане прислушивались к отдаленному гулу канонады, по вечерам видели красное, полыхающее зарницами небо в стороне города и тяжко вздыхали. Пока Гомель в чужих руках, они не могли считать себя свободными. Слишком близкая и тесная связь у Метелицы с городом: у одних там дети, у других сватья, зятья, снохи… Наконец 26 ноября наши войска вышибли немца из Гомеля, фронт откатился на запад.

Через неделю вернулись бабы и мужики, угнанные немцем при отступлении. Все изможденные, понурые, непохожие на себя.

— Чего ради оставались, и доси не уразумею, — говорил дед Евдоким. — Энто ж, как подались вы в лес, назавтра поутру пришла ихняя команда, повыгоняли нас из хат и поперли по шляху. Господи свет, чего там было! Ровно скотину гнали, а куда, и сам не ведаю. Попервое — к Гомелю, а там — у свет белый… Тыщи народу, старых и малых. Нагляделся перед смертью, не приведи господь! Кабы наши не догнали — все бы скопытились. Слава те, ослобонили!

— А Макар — што ж? — спрашивал Антип Никанорович.

— Уходили, царствие ему небесное! — вздыхал дед Евдоким. — Уходили нашего Макара. Силов не хватило итить. Уже за Гомелем при дороге и порешили. Сколь народу полегло… Изуверы! Эх, Антип, плохо мы их в первую мировую били. Брата-ались, едрит твою корень!

— Немец немцу рознь. Не путай! — повышал голос Антип Никанорович.

— Э-э, чего там — не путай! Немчура, она и есть немчура. Испокон веков.

Антип Никанорович осерчал:

— Где ты разум сгубил, Евдоким? У тебя ить сколько от гражданской, два пулевых?

— И одно сабельное, — уточнил дед Евдоким с гордостью.

— То-то! За што ж ты кровя проливал? Не путай, Евдоким. Пущай там молодые не разумеют, а тебе грех.

Дед Евдоким, бессменный колхозный сторож, вступил в свою должность и поселился в правлении, в небольшом чуланчике. Копать землянку ему было не по силам, да и нужды особой в том не было. Яков Илин, избранный председателем, уже с осени начал готовиться к посевной. Он понимал, что, не собери зерно сейчас, за зиму сельчане подметут все подчистую. Сдавали картофель, жито, просо, ячмень — что у кого было, кто сколько мог.

По вечерам, приходя домой, Ксюша беспомощно разводила руками и сокрушалась. Семян явно не хватало, а забрать у людей последнее Яков не мог.

Задул напористый северяк, легли снега, закружила, запела свою монотонную и тоскливую песню метель. Надвигалась третья военная зима. Что она сулила людям на разоренной земле, какие беды и лишения несла с метелями и морозами, чье бездыханное тело спешила завьюжить в простуженных полях? Но все понимали: самое страшное позади, оккупация миновала.

Баню Антип Никанорович закончил к первым морозам. Всю осень провозился в саду, но сделал не хуже старой. И сразу же во двор потянулись мужики и бабы со своими дровами, ведрами, тазиками. Мылись в эту зиму, как никогда, часто. Антип Никанорович только диву давался, откуда вдруг такая любовь к чистоте? Даже дед Евдоким, который до войны мылся раз в месяц, теперь, что ни пятница — суется с березовым веником: «Удружи, Никанорович, лопатки зачесал, ажно полосы красные скрозь по телу!»

Всю зиму курился дымок над баней, печка не успевала остывать, бревна стен разбухли от сырости, наглухо законопатив щели. Антип Никанорович стал непривычно хлопотливым и услужливым, испытывая довольство оттого, что делает людям добро, и приглушая смутное чувство вины за свою уцелевшую хату, двор, хозяйство, в то время как у соседей-сельчан все погорело.

— Ну, Никанорович, вы теперь у нас вроде апостола Петра, — пошутил однажды Яков, отдуваясь после бани, распаренный и довольный.

— В каких смыслах?

— Да вот, перед новой жизнью через баню прогоняете.

— Это оно так, — усмехнулся Антип Никанорович. — В новой жизни грешникам не место. Однако ж прошмыгнут, не углядишь. Держи ухо востро, Яков.

— Ничего, — уже серьезно заметил Яков. — Пускай приходят, зачтется всем. А за баню спасибо! От всех сельчан и от колхоза спасибо. Удружили.

Антип Никанорович согласно кивал и усмехался сам себе.

— А я, грешным делом, недобрую думку держал: сомневался строить. Всяк могли подумать, разруха ить. Слава те, ошибся! Теперь прут кажен день, особливо бабы. И с чего бы такая прыть? До войны меней мылись.