Чтение онлайн

Женщина все еще отказывалась этому верить.

– Да не волнуйся ты так, они не подписаны, – попытался успокоить ее Зеев. – И у меня не было выбора, ведь они адресованы им. У человека, написавшего эти письма, в голове есть определенный адресат, которого он хочет напугать.

– Я не верю, что ты вложил эти письма к ним в ящик. – В глазах Михали дрожали слезы.

И опять Авни мог бы сказать: «Да ладно тебе, я пошутил! Конечно же, я не вкладывал эти письма им в ящик!» Но он промолчал.

Михаль встала и ушла.

Он нашел ее в кухне: она сидела у стола, положив на него локти и закрыв ладонями глаза. Авни не знал, что и сказать. Попробовал обнять ее, но она стряхнула с себя его руки.

– Зееви, ты ведь не сунул эти письма к ним в ящик? Ты просто шутишь надо мной?

Мужчина промолчал.

– Я не верю, что ты такое сделал. Как ты мог такое сделать?! Что с тобой случилось?

Авни ужаснулся ее отчаянию. Оно передалось и ему.

– Но они ведь не знают, что это я, – сказал он.

– Какая разница, знают они или не знают, что это ты? Ты понимаешь, что наделал?

Конечно же, он понимал. Поэтому и послал эти письма. Зеев продолжал молчать и сделал попытку погладить Михали волосы. А она все еще говорила, закрыв глаза руками и опустив голову к столу.

– Ты обязан пойти в полицию и сказать, что это ты. Они, конечно же, ищут, кто положил им эти письма. Может, они думают, что их послал Офер.

– С чего вдруг в полицию? – спросил Авни.

Внезапно его жена подняла голову, отвела руки от своих карих, теперь широко открытых глаз, уставилась на него и спросила:

– Зеев, у тебя с Офером что-то было?

Он остолбенел. Это был второй раз, когда ему на такое намекнули. И надо же, кто, – Михаль!

Самым тяжким моментом в этот послеобеденный час был тот, когда они услышали, что проснулся Эли. Видимо, они все же говорили слишком громко. И может, из-за того, что проснулся он не в тишине, а от голосов отца с матерью, ребенок не заплакал. Они услышали, как он сам себе лепечет какие-то слова, которые один и понимает, в своей комнате. Малыш словно передразнивал их разговор на собственном языке. Перед тем как пойти к нему, Михаль смахнула с лица слезы, но, взяв малыша на руки, забилась в рыданиях, после чего отдала изумленного ребенка отцу, кинулась в ванную и закрыла дверь. А потом быстро вышла оттуда, чуть ли не вырвала Эли из рук Зеева и пошла с ним в спальню. Ее муж двинулся следом за ними и присел на кровать. Эли ничего не понимал и в кровати родителей выглядел счастливым, ползая между отцом и матерью.

– Ты действительно хочешь, чтобы я пошел в полицию? – спросил Авни.

– Зееви, у тебя ведь есть ребенок, как ты мог даже помыслить такое? – отозвалась женщина. – Не могу понять…

Он попробовал приблизиться к ней. Эли уцепился за его руку, встал на ножки и свалился на него. О литературе они уже не говорили, да и не заговорят. Будто в тот самый момент, как Михали стало ясно, что у прочитанных ею писем есть настоящие адресаты, эти письма из творчества превратились в порочное деяние, в преступление. Будто слова, которые написал ее супруг, обернулись булыжниками, брошенными в кого-то и прибившими его.

– Это самое верное решение, разве не так? – сказала Михаль. – А ты считаешь, что лучше нам ждать здесь, пока они ворвутся к нам в квартиру, все перевернут и арестуют тебя на глазах у Эли, в присутствии родителей Офера?

Авни не понимал, почему жена так уверена, что полиция сможет его арестовать. Она смешивала причины и следствия, между которыми не было никакой связи. Зеев пытался тихо объяснить ей, что нет никаких причин для того, чтобы кто-то установил связь между ним и письмами. Он очень тщательно написал их на стандартной бумаге и вложил в стандарные конверты, не оставив отпечатков пальцев; и никто не видел, как он вкладывает их в почтовый ящик. С момента написания первого письма прошли полторы недели, и никто ничего не обнаружил. Но испытываемый его супругой ужас заразил и Авни, пробудил в нем собственные страхи.

– Нельзя это скрывать, – все повторяла и повторяла Михаль, а он все спрашивал:

– Ну почему? Кто тебе такое сказал?

– Потому что, в конце концов, полиция это узнает, и будет лучше, если она узнает это от тебя. Если ты придешь и все объяснишь. И нельзя это скрывать, потому что ты совершил ужасный поступок. Может, только благодаря этим письмам родители Офера верят в то, что он жив и здоров. Мы обязаны рассказать. И если ты придешь к ним и сознаешься, может, полиция согласится не открывать родителям, что это мы? Что мы будем делать в этом доме? Ты думаешь, мы сможем остаться здесь после того, как они узнают, что именно ты написал эти письма?

– А что мы будем делать, если меня арестуют? – спросил Зеев.

– Посоветуемся с адвокатом. Ведь ты ничего такого не сделал. Только написал эти письма. Но ты придешь и расскажешь правду, и выразишь раскаяние. И тогда они не станут подозревать тебя в том, что ты связан с тем, что случилось с Офером. Объясни, что ты ничего не знаешь. Что это было всего лишь упражнение в написании текста.

Михаль пыталась говорить спокойно и тихо, шепотом; она пыталась защитить мужа, однако ее последняя фраза была направлена на то, чтобы причинить ему боль.

– Мне адвокат не требуется, – сказал Зеев. – Если будет нужно, я готов поговорить с Ави Авраамом. Уверен, он все поймет.

– Тогда позвони ему, – сказала его жена. – Давай не будем ждать. Я не могу с этим тянуть.

Это было странно.

Визитная карточка Авраама, в конце концов, нашлась в черной тетради. Про то, что он сунул ее туда, между обложкой и последней страницей, Авни вспомнил только после того, как перерыл все в кошельке, в портфеле и в ящиках письменного стола.

Михаль пришла на балкон следом за ним и стояла рядом с Эли на руках, пока он слушал голос Авраама с другого конца провода. Зеев сказал, что ему надо с ним встретиться по одному делу, и инспектор ответил, что встретиться не сможет до воскресенья или понедельника, потому что он за границей. Инспектор спросил, есть ли у Зеева какая-то срочная информация по поводу расследования, и учитель сказал, что нет и что он звонит несколько по другой причине. Авраам посоветовал ему обратиться в полицию, но Авни объяснил, что готов говорить только с ним. Голос полицейского звучал как-то по-другому и отдаленно, будто его хозяин захвачен какой-то душевной бурей.

– Тогда я подожду вашего звонка до воскресенья. Скажите, когда вам удобнее, чтобы я пришел в участок? – спросил Зеев и распрощался.

Михаль уехала к родителям – подумать, и Авни остался в квартире наедине с собой. Наступил вечер. Зеев не осмеливался приблизиться к балкону, глядящему на улицу, где идущие мимо люди могут задрать голову и увидеть его. Только тогда он понял, что, в общем-то, все кончилось. Все, что открылось в нем две недели назад, закрылось. Двери и окна, другой человек, то, что в нем, это его рождение, Михаэль Розен, писательство… Писательство, которое ждало многие годы. Яростная реакция Михали и разговор между ними сделали эту идею, которая так его возбуждала, позорной и наводящей ужас. На семинар он больше не пойдет. И писем больше не напишет, даже себе самому. Черная тетрадь лежала на письменном столе, закрытая, пугающая, как рука, коснувшаяся больного проказой. Авни не стал открывать ее и читать первые строки четвертого письма, начинающиеся с фразы: «Папа и мама, читаете ли вы по-прежнему слова, которые я вам посылаю оттуда, где нахожусь?».

Зееву захотелось выйти из дома и бродить, бродить в темноте, чтобы измотать себя. Довести до изнеможения и ноги, и свой страх. Но это было невозможно. В его воображении, в него со всех сторон и с каждого балкона вперивались бы холодные глаза, которые всё про него знали. Но что знали-то, черт возьми?! Мысль о том, что завтра ему, как всегда, придется пойти в школу и встретиться с учениками и учителями, казалась невыносимой, и он решил, что утром снова позвонит секретарше и отменит уроки. Его так и так скоро уволят. Причин на это не было, но Авни вздрагивал от каждого шороха, как будто в голове у него срабатывала сирена полицейской машины. Он попробовал успокоиться. Выпил большую чашку ромашкового чаю без сахара. Его тошнило и хотелось блевать. Он сказал себе, что Авраам его поймет. Конечно же, инспектор отчитает его, но не арестует. Зеев был в этом уверен, хотя на чем основывалась такая уверенность, было непонятно, разве что на взаимном доверии, которое между ними возникло. И что это Авраам сидит за границей в самый разгар следствия? Может, его поездка связана с поисками Офера? Может, пацану удалось улизнуть из Израиля?