Чтение онлайн

— Это зависит от того, насколько вы намерены мне мешать.

И вот тут он всё-таки усмехнулся.

Очень слабо. Без тепла. Но вполне по-настоящему.

— Опасная привычка, — сказал он. — Начинать службу с ультиматумов.

— Опасная привычка — Считать, что любой человек вокруг вас существует лишь в том объеме, в каком вам удобно.

Усмешка исчезла.

Он выпрямился.

— Вы хотите осмотра? — спросил он.

Я сразу поняла, что предложение это сделано не из покорности.

Из вызова.

— Да, — сказала я.

— Тогда не жалуйтесь на то, что увидите.

И только после этих слов я впервые почувствовала не раздражение, а тонкий, холодный укол под рёбрами.

Потому что люди редко говорят так, если за ними нет ничего, кроме дурного нрава.

Он привёл меня не в спальню и не в кабинет, как я ожидала, а в комнату на втором этаже, явно предназначенную для работы, но не для официальных приёмов. Там было меньше мебели, больше света, узкий письменный стол у окна, высокий шкаф с документами и длинная кушетка у стены, обтянутая тёмной тканью. На столике рядом — графин с водой, стакан, серебряный поднос с нетронутыми лекарствами.

Ничего больничного.

И всё же в комнате сразу чувствовалась одна простая вещь: здесь он уже не раз пережидал то, что не желал показывать внизу.

Он закрыл дверь и жестом указал мне на столик.

— Если вам так проще, считайте это уступкой.

— Я и без того вижу, что она вынужденная.

Он не ответил.

Подошёл к окну, уперся ладонью в подоконник и несколько секунд просто стоял спиной ко мне.

Я смотрела на его плечи — слишком прямые, слишком неподвижные. На то, как он держит голову. На медленный, сдержанный ритм дыхания. И всё яснее понимала: дело не только в раздражении. Он тянет время.

Не потому что ищет слова.

Потому что не хочет разворачиваться ко мне телом.

— Если вы рассчитываете, что я сама передумаю, это вряд ли, — сказала я.

— Я уже понял, что вы упрямы.

— А я уже поняла, что вы привычно путаете контроль с победой.

Он повернул голову через плечо.

— Вы всегда так разговариваете с теми, кто выше вас положением?

— Только с теми, кто делает вид, что положение отменяет физиологию.

На этот раз его взгляд задержался на мне чуть дольше. Потом он медленно снял сюртук и положил его на спинку кресла. Движение было скупым, точным — и всё же в нём ощущалась цена. Не слабость, нет. Скорее необходимость сделать каждое лишнее движение осознанным, чтобы тело не позволило себе случайной правды.

Оставшись в жилете и рубашке, он выглядел не менее собранным, но куда более живым — а вместе с этим и заметно более уязвимым. Я почему-то сразу поняла, почему он так ненавидит саму идею осмотра. Формальный костюм был не только одеждой. Он был броней.

— Ну? — спросил он.

— Мне нужно подойти ближе.

— Какая неожиданность.

Я пропустила это мимо.

Взяла со стола чистую салфетку, отложила в сторону поднос с лекарствами и подошла. Он не двинулся навстречу и не отступил. Просто стоял, глядя на меня сверху вниз с той отстраненной жесткостью, которая бывает у людей, заранее решивших, что от любого прикосновения им станет хуже.

— Сколько времени голос в таком состоянии? — спросила я.

— Достаточно, чтобы не нуждаться в вашем изумлении.

— Это не изумление. Вопрос.

— Несколько дней.

— После последней нагрузки?

— После последней работы.

Я подняла на него взгляд.

— Вы называете это “работой”, как будто речь о переписке.

— А вы называете это иначе, будто уже имеете право.

Я стиснула зубы и сделала то, что всегда делаю с трудными пациентами: перестала спорить там, где спор съедает полезное. Подняла руку, но не коснулась его сразу.

— Я проверю пульс.

— Как угодно.

Вот именно это “как угодно” люди чаще всего произносят тогда, когда им не угодно ничего.

Я обхватила его запястье пальцами — и едва удержала лицо.

Кожа была холодной.

Не прохладной после улицы. Не холодноватой от плохого кровообращения. По-настоящему холодной, неправильной для живого тела, не больного остро и не лежащего в лихорадке. Холод этот не шел с поверхности — он будто поднимался изнутри, из самой глубины тканей, делая всё остальное только видимостью человеческого тепла.

Он заметил момент, когда я это поняла.

Конечно заметил.

— Что такое? — спросил он тихо.

Я не отпустила его руку.

— Ничего, — сказала я. — Просто начинаю понимать, почему вы так старательно прятались за формальностями.

Он чуть повёл запястьем, но я уже считала пульс и не собиралась выпускать его так скоро.

Иногда раздражение — единственное, что удерживает врача от слишком явного ужаса.

И в тот момент оно мне очень помогло.

Пульс был ровнее, чем следовало ожидать, и хуже, чем хотелось бы.

Не сорванный, не хаотичный — с таким телом человек его давно бы не пережил. Замедленный, с той глубокой, тяжелой экономией, которая бывает у тех, кто вынужден постоянно тратить силы не на жизнь, а на удержание какой-то внутренней границы. Я отпустила его запястье и сказала:

— Руку.

Он не двинулся.

— Вы уже держали её в своих.

Будто это что-то меняло.

— Эту — да. Теперь другую, милорд.

Он посмотрел на меня без всякого удовольствия, но подчинился.

Теперь я была готова лучше. И всё равно, когда мои пальцы коснулись второй ладони, внутри у меня снова неприятно сжалось. Холод был неравномерным: кончики пальцев как лед, середина ладони чуть теплее, будто тело уже не могло равномерно удерживать собственный ток крови.

— Вы плохо спите, — сказала я.

— Какая проницательность.

— Это не проницательность. У вас под глазами тень, которую не скроешь даже вашим характером.

На этот раз он почти фыркнул. Звук был короткий и сразу оборвался — не от смеха, а от того, что горло не выдержало бы большего.

Я попросила его сесть. Он сел на край кушетки так, будто и здесь не собирался позволять телу расслабиться полностью. Слишком прямая спина. Слишком ровно поставленные ноги. Слишком собранные плечи. Человек, который даже в усталости не выпускает себя из строя.

— Откройте ворот, — сказала я.

На миг мне показалось, что он сейчас откажется. Но он поднял руку и расстегнул верхнюю пуговицу. Потом вторую.

Этого оказалось достаточно.

У основания шеи кожа была бледной — ещё бледнее, чем на лице. А под ней, вдоль одной из тонких сосудистых ветвей, тянулся тот самый странный оттенок, который я заметила еще раньше, но не могла назвать

Не синяк. Не обычная венозная тень. Что-то темнее, как будто цвет крови там давно перестал быть совсем человеческим.