Чтение онлайн

Он протянул руку и неловко коснулся широкого конского лба. Жеребец не отпрянул, напротив – сник, упёрся лбом в ладонь, да и замер.

– Ну ты чего, Ильк? Это ж… Жизнь такая.

Конь плотнее вдавил голову в ладонь, упёрся с силой, и стоял смирно, только шкурой подёргивал. К седлу была приторочена кожаная сума, и Волшан осторожно, чтобы не спугнуть коня, развязал ремешки. Она оказалась почти пустой, не считая истёртого наруча, тоже печенежского и для тощей руки мертвого пацана великоватого, двух византийских монет да парочки железных птичек, какими степняки свои пояса украшают. Такие амулеты он видел в разных становищах не раз.

– Ладно, не боись. Есть у меня мысль одна, – пообещал Ильку Волшан.

Судя по всему, коня пацан украл. Увести боевого коня у степняка – затея храбрая, но глупая. Такой служить не станет, а бить-ломать-переучивать хорошую лошадь – только портить. Но Волшану конь вроде доверился, отчего бы не завести спутника? Вот только наездник из него выходил совсем никакой, прежде лошади его к себе не подпускали. Однако этот терпеливо ждал, пока Волшан забросает тело парнишки ветками, позволил взять повод и покорно поплёлся следом, выбрав всю его длину, чтобы не слишком приближаться к Волшану. Разве что ноздри раздувал да всхрапывал изредка.

Только выбравшись на проезжую дорогу, по-прежнему пустынную, Волшан остановился. Послушно встал и Ильк, будто подменили. Во внезапную покладистость коня верилось слабо.

Одевшись, Волшан повернулся к жеребцу:

– Ильк, я вижу, ты мою природу чуешь, но я тебе не враг. Бывают руки и похуже моих, так уж ты не упирайся. Нельзя всю дорогу в поводу идти, так что придётся мне на тебя сесть. Не срони?

Конь поставил уши топориком, смотрел карим глазом внимательно. Слушал. Да понимал ли? Волшан, подбирая чужие слова, постарался передать то же на языке печенегов. Звучало криво, да и смысл вышел двояким. Ильк, как стоял смирно, так стоять и остался, не дёрнулся, когда оборотень взялся за высокое стремя. Не отскочил, когда он, неловко подпрыгнув, завалил себя в седло. Вздохнул только. Показалось – насмешливо. Волшану до чесотки захотелось обернуться зверем и задать ему трёпку, но какое там! Конь сделал шаг и сразу перешёл на мелкую, тряскую рысь, от которой у оборотня немедленно запрыгал вверх-вниз пустой желудок.

– Тррр, злыдень! – воскликнул он, потянув поводья, отчего едва не свалился на землю.

Не помогло. Все равно, что воз гружёный с места тянуть. Ильк, кажется, издевался. Слушал, как пыхтит на его спине Волшан, завернув назад одно ухо.

– Скотина неблагодарная! Ты ж меня прикончишь! – лязгая зубами и рискуя прикусить язык, выдавил оборотень.

Конь замедлился и пошёл широким шагом, плавно покачивая всадника на спине. Волшан выдохнул и задумался. Хочешь-не хочешь, а если верхом в Дикое Поле ехать, так нужно тому научиться, иначе или коня можно потерять, или шею сломать. Оборотень попытался расслабиться, но качающийся мир этому не способствовал, и тогда он закрыл глаза, позволяя телу поймать равновесие. Получилось не сразу.

К закату пришлось свернуть с прежней дороги. Она забирала к западу, ему Волшан направлялся на юго-восток, к старому знакомцу, где надеялся найти временное пристанище и отдых. Чтобы добраться туда нужна была пара дней. Вечерело, небо затянуло полосами плоских облаков, и они краснели по нижнему краю. Ильк вяло перебирал ногами по заросшей дорожке, больше похожей на широкую тропу, временами отхватывая зубами стебли высокой травы. Волшан знал, что скоро и она оборвётся у давних развалин старого городища. Он сердито посмотрел на вытянутую вперёд шею жеребца, будто вина в том, что у оборотня ломило поясницу и ныли от напряжения ноги, лежала на коне, а не на жёстком печенежском седле. Волшан и раньше не понимал страсть людей к передвижениям верхом, а теперь она и вовсе казалась ему сущим наказанием. Ильк шёл медленно, понуро свесив голову, словно всё ещё горевал о погибшем парнишке. В такое не верилось. Не человек же. Просто лошадь, скотина, хоть и умная.

Судя по тому, как сильно заросла старая дорога, к заброшенному городищу давным-давно никто не наведывался. Волшан вздохнул с облегчением – сейчас ему нужно было уединённое и тихое место вдалеке от чужих глаз. Прежде чем снова отправиться в путь, стоило обернуться зверем и подкрепить силы.

Ильк запнулся, и задумавшийся Волшан едва не перелетел через его шею, в последний момент успев вцепиться в косматую гриву. Он и не заметил, что дорога закончилась и они оказались среди заросших кустарником и деревьями остатков строений.

– Стой, Ильк! – скомандовал Волшан, кое-как выпрямившись, и сполз на землю.

Нетвёрдой походкой он направился к развалинам. Понурого коняку пришлось тащить за собой едва ли не силой.

– Да пойдём, не упирайся, – раздражённо пробурчал Волшан, – там родник был. Если не пересох, напьёмся.

Конь расширил ноздри, коротко всхрапнул и пошёл бодрее.

Немного отдохнув и избавившись от неприятного ощущения, что конская спина так и осталась у него между ног, Волшан поднялся с покрытого мхом бревна. До сумерек ещё оставалось немного времени, и он, привязав Илька, чтобы не ушёл, углубился в лес. Внутренний зверь проснулся, и оборотень чувствовал его нетерпение. Ощущая, как зверь обретает собственную душу, а Волшан остаётся всего лишь ходячим сосудом для его ярости и силы, Волшан вздрогнул. Вечный страх заполз в оборотня неприятным холодком по спине. Нетерпение зверя едва не подгибало колени, но оборотень, играя желваками, раздевался нарочито медленно и так же медленно упаковал одежду в суму.

Ни шагов не услышал он, ни дыхания, только спиной ощутил чьё-то присутствие. Резко повернулся и увидел мужа великого роста, при латах и с огромным мечом. У его ног бесшумно дышал белый пёс, лопатой вывалив язык. Волшану показалось, что он спит, ведь не могло же такое случиться наяву?

– Так это ты – волк, что вместе с Черномором под Киевом бился? – прогремело из великанских уст.

Волшан едва удержался на ногах – земля вздрогнула, и воздух ударил в грудь. Вопрос был задан, нужно бы и ответить, такой вопрошающий мог и в землю одним ударом вогнать.

– Человек я, – процедил Волшан упрямо, чувствуя, как пылает клеймо на голом загривке, и скребется в душе зверь, просясь наружу.

– А будешь ли моим волком, человече? Или зря Славко жизнь за тебя отдал?

Волшан внутренне дёрнулся. Кому мог отдать жизнь его приёмный отец?

Вместо ответа на невысказанный вопрос, он вдруг увидел родной лес возле дома. Только вокруг висела тревожная тишина. Ни зверь, ни птица не прятались среди деревьев, никакая мелкая живность не возилась в земле под корнями, только злой и резкий запах гари плыл между стволов. Там, где было древнее капище, темнел золой и углями неровный круг выжженной земли. Ни единого бревна не уцелело от землянки, ни один идол не возвышался над жертвенным камнем, да и сам он оплыл и почернел, будто в кузнечном горне побывал.

Волшан подошёл к яме на месте землянки и замер, как вкопанный. Ноги ушли в пепел и будто завязли в нём. На краю ямы, целёхонький, стоял волчок – его детская игрушка – и глазками лазурными посверкивала. Словно сон во сне, увидел Волшан деда Славко с волчком. И себя рядом, десятилетнего, глупого и едва поправившегося, затаив дыхание наблюдающего, как жрец разбивает некрупный кусочек лазури и осторожно подбирает подходящие осколки для глаз деревянного волка. Как же получилось, что он смог забыть об этом на годы? Волчок был первой в его жизни собственной вещью. Первым даром. Первым знаком того, что он, Волшан, кому-то не безразличен.

Видение оборвалось так же резко, как и пришло. Над головой шумел другой лес, и огромный воин всё так же стоял перед ним. Неужели явился тот самый Огнебог, в которого Волшан никогда по-настоящему не верил?

– Семаргл?

Ответа Волшан не получил. Только огромный пёс задрал башку и ткнулся носом в своего хозяина.

– Знаешь ли, что не закончена битва? На земле и в небесах, в Прави, Яви и Нави. Между добром и злом, между жизнью и погибелью, – прогремел Семаргл, наклоняясь к Волшану. – Семена зла рассеяны по всем землям, плывут по водам и скоро дадут свои ростки. Их слишком много, волк! Есть силы, с которыми бьёмся мы, – гремел богов глас, – есть те, с которыми биться героям, а есть силы, которые только простые люди и могут побить. Те, что всегда в них самих свою войну ведут.