Чтение онлайн

Прокручивая ленту назад, вижу нашу свадьбу, недовольные лица наших родных и наши – счастливые, улыбающиеся. Я чувствую твое тело, узнаю твой запах, вкус твоей кожи, я улетаю с тобой, я теряю голову… Я снова и снова вижу, как ты гордился, когда я родила Сириана, как был счастлив, когда родилась Сара, до чего был серьезным, получая степень доктора медицины. Я помню твое сияющее лицо, когда тебя назначили заведующим кардиологией, помню, как ты плакал, когда кто-то из твоих пациентов умирал, и как радовался, когда удавалось кого-то спасти. Я не забыла твое волнение, когда Тьерри поставил диагноз Саре, и как паниковала я сама, когда Помм обварилась. В моих руках до сих пор живет ощущение от охотничьего ружья, с которым ты застал меня посреди ночи в своем кабинете, а в ушах и сейчас звучит новогодний концерт из Вены, который мы с тобой слушали в мой первый интернатский вечер, прижавшись друг к другу. Но вот – в последний миг моей жизни – дыхание у меня замедляется. А страха нет, Жо. И боли нет. Это – как волна или как песок, утекающий сквозь пальцы. Капли воды не страдают, когда становятся пеной, песчинки не страдают, когда сыплются из руки на пляж.

Я улыбаюсь, думая о молодом лорьянском нотариусе, которому доверила столь деликатную миссию. Ты примешь его слова как дурную шутку, а зря. Ты самый лучший, ты все сможешь. Ты никогда меня не бросал. Нет… один раз…

Ты могла бы выбрать нотариуса на острове, но нет, тебе понадобилось перебираться на большую землю, на континент, подниматься по трапу почтовика без меня, тайком от меня. Еще тогда, когда ты была независимой, свободной в передвижениях, в полном сознании. Еще тогда, когда ты помнила, что мы любим друг друга.

Я ни разу в жизни не усомнился в твоей любви ко мне и к детям. С ними, сказал бы психолог, у тебя были фузионные отношения: ты не отделяла себя от них, их от себя, – мне в этих отношениях места не было, и я в ваши дела не лез. Я оставил детей тебе, я тебе их доверил, а сам зарабатывал на квартиру, на обучение детей в школе, потом – на дантистов и брекеты, на очки, уроки музыки, репетиторов по математике, если дети отставали, на яхтенные тренировки, на модный прикид, на компьютеры… Однажды я тебе признался, что Сару люблю больше, чем Сириана, потому что чувствую себя виноватым перед ней. Как ты тогда вскинулась!

– Сара совершенно очаровательна, она вся искрится, она будет сильной и счастливой! – кричала ты в бешенстве.

А мое сердце сжалось, будто его смяла великанская рука, – я вспомнил этого болвана, интерна, который этак на голубом глазу сообщил: «У вашей дочери нет наследственной патологии, но ведь нередки случаи семейного анамнеза… – И закончил предложением: – Если хотите, мы установим, по какой линии». Мы даже не дали ему договорить, в один голос заорали: «НЕТ!» – мы хотели вместе нести это бремя.

Без тебя мне не светит солнце, Лу. И никакой психиатр, никакие антидепрессанты тебя не вернут. Я обожал жизнь, пока ты была рядом. От той, что ждет впереди, меня заранее тошнит. Как если бы мне каждый день давали на завтрак, обед и ужин цветную капусту с сыром и сухарями, которую я не переношу с детства.

Позавчера шествие было в твою честь – от церкви до места, где они тебя положили. Сегодня шествие в честь всех усопших – от церкви до памятника погибшим в море. В нынешнем году я это шествие пропущу. Когда люди женятся, этикет требует, чтобы они сидели за столом рядом в течение года. Когда становишься вдовцом, можно заниматься только собственными горестями.

– Мои соболезнования, доктор.

Рукопожатие у молодого нотариуса крепкое, в голосе сочувствие. Сегодня, в принципе, у него выходной, но он, узнав, что нашим детям надо завтра вернуться в Париж, на работу, специально для нас открыл свою контору. У меня на плечах наш, бретонский пуловер [26] цвета закатного солнца.

Этот тип нас совсем не знает. Видит перед собой здоровенного вихрастого островитянина с дурацким повисшим носом и с дурацким оранжевым свитером на плечах. Видит его сына, похожего на отца как две капли воды из Атлантики, но в версии парижского бобо [27] , видит его вполне приличную морковноволосую невестку со стрижкой каре, видит его прелестную блондинку-дочь с палочкой, без которой она не может ходить…

Сириану с тех пор, как тебя так внезапно и след простыл, со мной неуютно, а вот чтобы Сару привести в замешательство, этого мало. Когда люди, увидев ее в кресле-каталке, смущаются, не зная, как с ней себя вести, она их еще и провоцирует – шепчет: «Я на самом деле русалка, у меня вместо ног длинный рыбий хвост…»

– Наш отец очень вам благодарен, мэтр… – начинает Сириан.

Так. Придется сразу же обозначить свою территорию, иначе все полетит в тартарары. Он займет мое место, и единственное, что мне останется, – переехать в дом престарелых.

– Я вдовец, Сириан, а не слабоумный. У тебя скрылась из глаз мать, но я-то пока еще тут, ну и не стоит говорить от моего имени. Ясно?

Он терпит удар, а я прикусываю губу: зачем было говорить «скрылась из глаз»? Так и вижу тебя в летнем платье, вижу твои длинные загорелые ноги, твою гордую грудь, твой чувственный рот. Старухи умирают, женщины – исчезают из глаз. Ты исчезла, Лу. И оставила меня с дырой в сердце.

Нотариус откашливается. На нем шикарные джинсы и фирменный свитер с крокодилом. Он похож на твоих племянников из замка. Твой отец долго на меня злился за то, что я тебя похитил и увез на свой остров. Прочный, как скала, твой отец рухнул, как рухнула бы башня, один в своем парке, свидетелями послужили только рвы с водой и лебеди. Он был прав, настойчиво требуя, чтобы мы оставались с ним: будь я тогда в замке – может, спас бы его.

У твоего нотариуса снобистская манера говорить. Я говорил таким же тоном, беседуя с пациентами, которые не понимают другого языка. Но во сне я говорю так, как говорят на Груа, это ты услышала как-то ночью.

– Покойная, – торжественно провозгласил нотариус, – завещала принадлежащую ей часть квартиры на бульваре Монпарнас своему мужу, а принадлежащую ей часть дома на острове Груа – в совместное владение своим детям.

Мы приняли когда-то это решение вместе в надежде побудить таким образом Сириана и Сару вернуться на остров. Дом достаточно велик, чтобы мы не сидели друг у друга на голове, и я буду поддерживать его для детей в нормальном состоянии.

– Сейчас я вам зачитаю последнюю волю покойной, – продолжает нотариус.

Сириан и его жена сидят на краешках стульев. Сара, которая выбрала глубокое кресло, откинулась на спинку, Федерико с Джульеттой оседлали подлокотники, и нотариус приподнял бровь, заметив татуировки.

– «Жо, Сириан и Сара, пожалуйста, живите дружно, соблюдайте все традиции, сохраняйте наши семейные ценности. Продолжайте собираться все вместе на Груа по праздникам».

Дети послушно кивают.

– Мы не оставим вас одного на Рождество и Пасху, Дедуля! – с пафосом восклицает Альбена.

Она никогда не соглашалась говорить мне «ты».

– Все путем, вперед идем, – добавляет Сара, заговорщически мне подмигивая.

– «Я хочу, чтобы Помм и Шарлотта научились у моей подруги Люсетт делать…» Шум… тшум… тшумпо? – В голосе нотариуса явственно слышится вопрос.

Он пытается произнести слово так, как оно пишется по-французски, а у нас на острове говорят: чумпооооот. Чумпот готовят на соленом масле и сахаре-вержуаз [28] , и кунь-аман [29] рядом с ним – диетическое блюдо. У тебя чумпот никогда не получался.