Чтение онлайн

Громко зазвенели зуммеры корабельной сигнализации. Невольно представилось, как в такую же лунную ночь три дня назад так же завыли сирены над маленьким южногерманским городком. К горлу снова подкатил тугой комок, и я подумал в озлоблении: «Сволочи, все сволочи! И немцы, и чертовы янки, убившие мою жену!»

Об американцах как о вояках я был достаточно наслышан от знакомых немцев с Западного фронта. Их мнение было единодушным: «Как солдаты они русским и в подметки не годятся!» Зато, как видно, большие мастера безнаказанно бомбить мирных жителей…

Вскоре забухали зенитки и послышались близкие разрывы мощных авиабомб. Несколько фугасок упало рядом с плавбазой: я почувствовал, как «Данциг» начал раскачиваться на волнах, образовавшихся от их разрывов. Позже я узнал, что осколками и ударной волной повредило кормовую надстройку, а в машинном отделении возник пожар.

Сам я, естественно, ни в какие убежища не пошел — лежал в темноте и слушал разрывы, хлопки зениток, топот бегущих по коридору людей, их голоса и крики. Когда громко забарабанили в дверь каюты, я встал и открыл замок — на пороге стоял матрос с фонариком (свет повсеместно был выключен). Он торопливо спросил: «Есть раненые, повреждения, пожар?» Я ответил «нет», и он забарабанил в соседнюю каюту — та оказалась незапертой, и моряк вошел внутрь. Я же снова лег, закинув руки за голову и безучастно уставившись в темный потолок. («По-морскому — подволок», — вдруг вспомнилось где-то слышанное флотское словечко.)

Под аккомпанемент бомбежки в голову лезли невеселые мысли: «Немцы сволочи, американцы тоже… Своих, русских, я еще раньше записал туда же — дескать, стадо «колхозных баранов». Что же получается? Кругом одна сволочня — один я «хороший»?! И как же вышло, что презираемые мной «колхозные рабы» гонят на Запад «сверхчеловеков — немцев»? Опять Сталин? Так запугал «бедных русских солдатиков», что те готовы с криками «ура!» бежать до самого Берлина?! Нет, дудки!.. Тут другое… А может быть, это я ошибся? Поспешил записать своих соплеменников в «крепостных холопов», а сам оказался намного хуже? Они-то воюют за Родину — а я?»

Но, с другой стороны, не все так просто… Я по-прежнему был глубоко убежден: «Большевики-коммунисты — величайшая трагедия для России. Если с ними не вести борьбу — русский народ неизбежно выродится…»

Через полчаса советские самолеты улетели, и по внутрисудовой трансляции объявили «отбой». Шум и крики постепенно затихли. Но еще долго снаружи доносился вой сирен санитарных машин. В воздухе стоял запах тротила и гари — даже через закрытые иллюминаторы он проникал в мою каюту с улицы.

Постепенно мои мысли начали принимать новое направление: вспоминая прошлое, я начал с нарастающей тревогой осознавать: «Теперь я один отвечаю за судьбу своего сына!.. Но что я могу сделать в сложившейся ситуации? Снова очередной тупик?..»

В девять утра вестовой пригласил меня в кают-компанию для офицеров. Я надел выглаженные брюки и свежую белую сорочку с черным форменным галстуком. Не забыл предварительно почистить ботинки и побриться перед небольшим умывальником здесь же, в каюте. Наконец облачился в черный флотский китель с ленточкой Железного креста и двумя медалями, после чего поднялся палубой выше.

В кают-компании по случаю 31 декабря царила предновогодняя атмосфера. Следов ночной бомбежки здесь не было (возможно, все уже убрали), а на покрытых белой скатертью столах аппетитно выстроилась праздничная закуска: на тарелках сыр, колбаса, какой-то паштет, по две бутылки марочного вина на каждом столике на шестерых. В углу помещения стояла нарядно украшенная метровая елка.

Вначале, как водится в подобных случаях, коммодор Майер зачитал праздничный приказ адмирала Деница. Потом каждому вручили по новогодней посылке с поздравлениями от «тружеников тыла» (почти как «у нас»). После того, как офицеры разнесли свои подарки по каютам, приступили к праздничной трапезе.

Ел я без аппетита, все больше подливал в бокал вино и слушал болтовню своего соседа по столику — лейтенанта Фогеля (того самого, который подарил мне путеводитель по Лиепае). Разговор он вел в основном о последствиях недавней бомбардировки. От него я узнал, что на «Данциге» несколько человек получили ранения, а один во время бомбардировки умер от сердечного приступа. На территории базы и в доках имеются серьезные разрушения. Я машинально слушал, ел без аппетита и думал: «Вот бы и «нашу» лодку накрыло — тогда бы не пришлось плыть к этой чертовой Америке…»

Однако мои надежды не оправдались. После завтрака ко мне подошел сам коммодор Майер и с ним Винер — они выразили соболезнования по поводу гибели моей супруги (значит, Штарк их уже оповестил). От них я узнал, что «U-941S» не пострадала, хотя «сухой» док, где она стояла, был разрушен до основания.

— К счастью, мы успели перегнать лодку в убежище буквально за два часа до бомбежки! — заметил ее командир.

— Словно русские летчики предупредили их о налете! — пошутил Майер.

Офицеры сдержанно посмеялись. Потом всем присутствующим предложили отправляться на службу. Встреча Нового года (для тех, конечно, кто не найдет в городе что-нибудь поинтереснее) была назначена здесь же — в одиннадцать вечера. Мой непосредственный начальник унтерштурмфюрер Штарк предоставил мне сегодня выходной, приказав прибыть к нему в абверкоманду завтра к одиннадцати. Поэтому я вернулся к себе в каюту.

Не успел я закрыть дверь, как ко мне постучали, и на пороге возник Иван Дубовцев. Вот уж кого не ждал! Впрочем, почему не ждал? В конце концов, он ведь никуда не делся, и мы продолжали оставаться напарниками.

Теперь, почти наверняка зная, что он советский разведчик, я смотрел на него совершенно другими глазами. Ненависти я не ощущал — было нечто другое. Какая-то настороженность, ощущение исходящей от него угрозы. Как человек с «той стороны» он был для меня крайне опасен: я ведь не мог знать, какие инструкции в отношении меня Дубовцев получил от своего руководства. Что, если ему прикажут меня «убрать»? А почему бы и нет? Хотя вряд ли… На данном этапе им это ничего не даст. Тем не менее с этим Иваном надо быть настороже.

— Здравствуй, Александр! Я тут встретил в коридоре Винера… В общем, прими от меня соболезнования.

Сегодня Дубовцев был вполне серьезен: без своих обычных «гутен морген» и тому подобных прибауток. Он протянул руку, и мы обменялись рукопожатием. При этом мне вдруг пришло в голову: «Интересно, а он-то что обо мне думает? Наверняка презирает — я ведь для него предатель и фашистский приспешник!..»

— Не буду докучать. Тебе сейчас не до моей болтовни, — сказал Дубовцев, стоя в дверях. — Увидимся завтра у Штарка.

— Он тебя вызвал?

— По телефону. Приказал явиться в морскую абверкоманду завтра к одиннадцати. Сказал — ты тоже будешь. Ну, ладно. Бывай! И с наступающим тебя!

— Тебя тоже…

Я закрыл за ним дверь. Потом снял китель, ослабил галстук и, сидя на койке, крепко задумался. Так и не решив, что же мне конкретно предпринять в отношении Ивана, рассудил следующим образом: «У меня есть одно неоспоримое преимущество: я-то знаю, кто он на самом деле, — а вот он не знает, что я знаю… Я ведь тоже не без греха… Как ни крути — шпион американский, мать твою!.. Правда, на связь со мной янки еще не вышли, но это дело времени… Надо подождать дальнейшего развития событий».

(Я как в воду глядел: очень скоро эти самые «события» затянули меня в такой круговорот, что рассуждать уже стало некогда — пришлось действовать самым крутым образом!)

Ну, а пока я достал из чемодана тощую пачку фотографий. Разложил на койке: вот мы с Евой в Кенигсберге, а вот уже втроем этой осенью — вместе с сыном. Снова на душе стало до того муторно и тоскливо, что уже после второго фото я убрал всю пачку назад. Открыл на столе небольшой фанерный ящик — ту самую «новогоднюю посылку». Я знал, что делаю: среди мелких зимних вещей (две пары теплых носков, шарф, шерстяные перчатки) обнаружил бутылку шнапса. Еще там лежали две банки каких-то консервов, печенье, пачка эрзац-кофе — в общем, обычный стандартный набор. Плюс неизменное в таких случаях письмо: «Дорогой друг-фронтовик! Мы, работницы из Дрездена, поздравляем тебя с Новым 1945 годом и желаем…»