Чтение онлайн

В посылке меня интересовала только водка. Я налил и выпил почти целый стакан. Потом еще… Даже закусывать не стал, есть не хотелось. Хотелось только одного — залить в душе невыносимую тоску, забыться хоть ненадолго…

Когда я проснулся, сквозь стекло иллюминатора в каюту уже не проникал дневной свет — очевидно, наступил вечер. Я включил лампочку над койкой и глянул на наручные часы — восьмой час. Получалось, я проспал целый день. Нестерпимо болела голова, во рту пересохло. Я встал и выпил почти полграфина воды, потом опять прилег. Голова раскалывалась, и я вспомнил хорошую русскую пословицу: «Клин клином вышибают!» Открыл банку мясных консервов, вылил остатки шнапса из бутылки — набралось около стакана — и залпом выпил. Лениво закусил тушенкой и подумал: «Ну вот — уже начал опохмеляться. Превращаюсь в алкоголика?..» Но даже дрянная немецкая водка не заглушала горестных воспоминаний. Сидеть наедине со своими мыслями стало невыносимо — хотелось выговориться, поделиться горем, облегчить кому-то душу. И я вспомнил про друга отца — старика Никитского. Мне вдруг нестерпимо захотелось его увидеть. В конце концов, через несколько часов наступит Новый год — почему бы не выпить за него с хорошим человеком?

Я надел штатский костюм, переложив во внутренний карман пиджака документы и деньги, облачился в пальто и фетровую шляпу. Конечно, не забыл оружие. Выключив свет, решительно направился к выходу.

На территории базы было темно: после недавнего налета режим светомаскировки еще более ужесточился. Редкие автомобили проезжали мимо меня с полупотушенными фарами. За проходной я остановил жандарма фельдполиции на мотоцикле с коляской — представившись, попросил подбросить до ресторана «Дзинтарс». Сунул ему десять марок и уже через двадцать минут заходил в эту памятную мне «забегаловку».

Как я вскоре убедился, по случаю новогодних торжеств народу здесь набралось куда больше обычного — свободных столиков не было. Швейцар у входа даже не хотел меня пускать, но, увидев офицерское удостоверение, любезно распахнул дверь. За стойкой гардероба я сразу увидел Никитского; за те несколько дней, что мы не виделись, он нисколько не изменился. Такой же прямой (старая офицерская выправка) и высокий, с седой окладистой бородой. Я негромко с ним поздоровался, он кивнул в ответ. Других клиентов рядом не было, и мы обменялись несколькими фразами:

— Как поживаете, Валерий Николаевич?

— Спасибо. Все хорошо.

— Долго сегодня будете работать? Я бы хотел с вами поговорить.

Он внимательно на меня посмотрел и, чуть помедлив, ответил:

— После полуночи освобожусь.

Затем я прошел в украшенный новогодней мишурой прокуренный зал. Видимо, швейцар уже успел просигнализировать метрдотелю, и тот со слащавой улыбкой встретил меня фразой по-немецки:

— Прошу вас, господин офицер!

По иронии судьбы, «мэтр» провел меня к уже «знакомому» угловому столику, где в прошлые мои посещения располагалась компания латышей-эсэсовцев во главе с тем самым гауптштурмфюрером. «Хорошо хоть, не на тот же стул», — подумал я, усаживаясь на единственно свободное место спиной к залу.

Пожилой метрдотель щелчком пальцев подозвал молоденькую рыжеволосую официантку, которая, обратившись ко мне на немецком, сноровисто приняла заказ. Не прошло и минуты, как она вернулась и выставила передо мной графинчик латышской яблочной водки и порцию заливной рыбы. Я выпил рюмку, потом вторую и огляделся по сторонам. Моим соседом по столику оказался уже немолодой старший фельдфебель в круглых старомодных очках — судя по петлицам и погонам, отделанным черным кантом, — воентехник. На обшлаге его рукава выделялась манжетная ленточка черного цвета с серебристой надписью «Великая Германия». Между прочим, я сразу заметил в зале с десяток черных танкистских мундиров — у всех на правом рукаве была такая же ленточка с названием этой танковой дивизии СС. Слева от меня о чем-то увлеченно беседовал по-латышски со своей спутницей местный полицейский чин. В зале, кроме танкистов, находились военнослужащие всех родов войск — в основном моряки. Были и гражданские. Почти треть зала составляли представительницы прекрасного пола. Из военных, судя по нашивкам, преобладали «нижние чины»: я уже знал, что офицеры предпочитали посещать более «престижные» заведения — например, казино «Чайка».

В принципе, мне было глубоко плевать на окружающих. Я решил дождаться Никитского и хотя бы недолго посидеть с ним в его скромной комнатушке — выпить по рюмочке, поговорить. Заиграла музыка: по случаю Нового года на тумбочке в противоположном углу зала выставили приличных размеров ящик — радиоприемник «Телефункен». Вернее, это была радиола — сейчас на ней одну за другой проигрывали пластинки с веселыми немецкими фокстротами. В центре зала вокруг елки появились танцующие пары. Однако во всей этой псевдопраздничной атмосфере явственно проглядывала какая-то обреченность. Все они здесь, в Курляндии, были отрезаны Красной Армией и, по сути, обречены. «Как и я…» — лезли в голову невеселые мысли, и, чтобы заглушить их, я заказал очередной двухсотграммовый графин.

Мой сосед-немец бубнил мне о какой-то технической ерунде (я периодически кивал головой, на самом деле абсолютно не воспринимая его пьяные рассуждения), парочка слева была увлечена разговором. В общем, до поры до времени я чувствовал себя вполне нормально. Правда, ко мне вдруг прицепилась полненькая блондинка, и вначале я никак не мог взять в толк, что ей от меня надо. А потом, когда она на плохом немецком два раза повторила «Курт», я ее вспомнил. Она искала Дубовцева, с которым познакомилась в наш прошлый приход сюда — тогда мы представились немецкими именами. Кое-как я сумел ей втолковать, что не знаю, где сейчас ее «незабвенный Курт». «А действительно, где? — промелькнула тревожная мыслишка. — Не со своим ли чекистом-связником? Как бы я ни оттягивал решение, с Иваном надо что-то делать… А то он, к примеру, взорвет меня вместе с лодкой!..»

За двадцать минут до наступления Нового года приемник настроили на берлинскую радиостанцию: с обращением к немецкому народу выступал Гитлер. Я уже давно не воспринимал всерьез его фанатичные речи и потому скептически слушал хвастливые заявления о «неизбежной победе тысячелетнего рейха». В конце выступления фюрер истерично прокричал: «Как птица феникс, немецкая воля вновь воспрянула из руин наших городов! Мы будем бороться до тех пор, пока наш противник не найдет свой конец! Немецкий дух и немецкая воля добьются этого! Это когда-нибудь войдет в историю как чудо двадцатого века!»

Затем зазвучал государственный гимн: все присутствующие встали и запели. Мне также пришлось без особого энтузиазма подтягивать: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес…» После чего, как водится, в бокалы полилось шампанское — люди чокались, поздравляли друг друга, обнимались, целовались… «На что они надеются?» — думал я, глядя на этот людской муравейник. Впрочем, надежда всегда живет в человеке — так уж он устроен…

Итак, наступил 1945-й. Что он мне принесет? Еву уже не вернуть, и я загадал то, на что еще мог надеяться, — увидеть в новом году сына и маму. Уехать бы с ними, как мечтал Остап Бендер (читал про такого книжку еще до войны), куда-нибудь в далекий Рио-де-Жанейро…

— Эй, ты! Латышская свинья! Почему не поешь?! Всем петь!

Этот громкий окрик вывел меня из задумчивости, и я поднял голову. Рядом с нашим столиком стоял рослый эсэсовец-ефрейтор в черной короткой куртке — танкист из дивизии СС «Великая Германия». Молодой здоровяк был изрядно пьян и обращался к моему соседу — латышу-полицейскому, который сидел с дамой. Потом эсэсовец перевел свои налитые кровью глаза уже на меня и гаркнул:

— И ты тоже, говнюк в пиджаке! Всем подпевать доблестным германским танкистам!

Его приятели за соседним столиком горланили «Хорст Вессель», и нетрудно было догадаться, что этот пьяный болван просто хотел покуражиться. Немцы вполне лояльно относились к латышам, более того — считали их союзниками. Поэтому обращение «латышская свинья» меня изрядно удивило. «Скорее всего, допился до чертиков и уже ничего не соображает, — подумал я. — Меня он тоже принимает за местного».

Возможно, в другое время я бы не стал лезть на рожон и постарался уладить конфликт мирным путем. Но сейчас мое состояние было взвинченным и пьяно-агрессивным — я громко и отчетливо произнес по-немецки, глядя в его пьяную рожу: