Чтение онлайн

— Пошел к черту, свинья!

В первые секунды бугай настолько опешил, что не мог вымолвить ни слова: он вытаращил на меня свои бычьи глаза, беззвучно открывая и закрывая рот — видимо, подбирая достойный ответ на столь наглое заявление какого-то штатского. При этом он был похож на огромную рыбину, выброшенную на берег и хватающую воздух широко открытым ртом. Эта деталь меня развеселила, и, несмотря на весь драматизм ситуации, я улыбнулся, или, скорее, ухмыльнулся, что не ускользнуло от взгляда танкиста. Эта ухмылка оказалась той последней каплей, которая окончательно вывела его из себя: он зарычал и судорожно начал царапать кобуру на поясном ремне, явно пытаясь ее открыть и вытащить пистолет. Дело начало принимать нешуточный оборот. Конечно, для меня сразу было очевидно: не стоило связываться с пьяными фронтовиками, тем более эсэсовцами. Но мое душевное состояние, к тому же «подогретое» изрядным количеством спиртного, было таково, что меня совсем нетрудно было завести буквально с пол-оборота. Теперь же ничего не оставалось, как защищаться…

Конечно, я мог за доли секунды выхватить из-под пиджака свой «парабеллум» (он был при мне в кобуре скрытого ношения под мышкой), «положив» пулю точно между глаз этому идиоту. Но тогда не исключен военный трибунал — и в лучшем случае штрафная рота. При таком раскладе я уж точно никогда не увижу ни сына, ни маму. Каким бы пьяно-возбужденным я ни был — все-таки здравый смысл не покинул меня окончательною.

И тут мне на помощь пришел мой сосед-воентехник. Он был из той же дивизии, что и подгулявшая компания танкистов, к тому же, как оказалось, старшим среди них по званию. Очкарик неожиданно громким для его тщедушного телосложения голосом заорал:

— Отставить, ефрейтор! Смирно!

У немцев чинопочитание и дисциплина в крови — почти на рефлекторном уровне. Поэтому окрик подействовал, но лишь частично. Бугай перестал хвататься за пистолет и даже опустил руки по швам, но так просто снести оскорбление ему оказалось не по силам. Уже в следующую секунду он сжал кулаки и принял боксерскую позу:

— Эй ты, червяк штатский! Если ты такой смелый — иди сюда!

Его дружки уже не пели: как и посетители с соседних столиков, они с интересом уставились на этот неожиданный спектакль. Даже музыка неожиданно стихла.

— Уходите немедленно, я вас выведу… — зашипел на меня фельдфебель-воентехник, угрожающе вращая глазами из-под очков.

Конечно, я мог достать свое офицерское удостоверение — и инцидент наверняка был бы исчерпан. Но меня уже понесло: вместо того чтобы прислушаться к благоразумному совету и удалиться, я встал и тоже принял боксерскую стойку. Нечего и говорить — это вызвало бурю восторгов среди пьяной солдатни.

— Вы с ума сошли, — снова зашипел очкарик. — Он вас изуродует!..

Но я его уже не слушал. Вокруг меня и эсэсовца тут же образовалось кольцо возбужденных зрителей, среди которых оказалось немало женщин. Одна из них (видимо, подружка моего противника) истошно завизжала:

— Фриц! Отделай как следует этого красавчика!

На что тот, самодовольно ухмыльнувшись, процедил сквозь зубы в мой адрес:

— Ты сам напросился, «пиджак»!

В следующее мгновение он опрокинулся на спину, со всего размаху грохнувшись о каменный пол своей огромной тушей. В зале на несколько секунд повисла тишина, потом раздались недоуменные возгласы: уверен — большинство зрителей так и не поняли, что случилось. А произошло следующее: резко присев с упором на пол, я, словно гигантский волчок, крутанулся на левой ноге, одновременно выбросив вперед правую. Это была так называемая «золотая подсечка» — прием, особо тщательно отрабатываемый на тренировках по джиу-джитсу. Мощным ударом по голени я в буквальном смысле «подрубил» противника, сбив его с ног.

Несмотря на то что «бедняга Фриц» достаточно сильно приложился затылком, он воинственно зарычал и попытался встать, опершись правой рукой о каменный пол, но не сумел сохранить равновесие и беспомощно сел. Изрыгая проклятия, он тем не менее окончательно не утратил свой боевой пыл и снова потянулся к кобуре — на этот раз его бы не остановил ни старший фельдфебель, ни даже фельдмаршал. Глядя на его полубезумные от ярости, налитые кровью глаза, я отчетливо понял: добром нам не разойтись. У меня в руке оказался мой «парабеллум»; еще секунда — и я бы начал стрелять на поражение. Однако судьбе было угодно распорядиться по-иному — до стрельбы дело не дошло. Раздвигая автоматами зашумевшую толпу (увидев в моей руке пистолет, одна дамочка даже истошно завизжала), в помещение ворвались жандармы, на груди солдат поверх шинелей висели на цепочках нашейные бляхи военной полиции (на солдатском жаргоне — «собачьи ошейники»).

Следом за ними в центр зала вышел высокий гауптман; позади семенил и что-то нашептывал ему на ухо испуганный метрдотель. Наверняка он и вызвал наряд.

— Предъявите документы! — властно обратился ко мне капитан.

Бегло взглянув на офицерское удостоверение, он его вернул, затем скомандовал сидящему на полу ефрейтору:

— Встать!

Тот безуспешно попытался в очередной раз подняться, но шок от удара головой еще не прошел, и бедолагу снова повело — он в очередной раз уселся на пол.

— Нажрался, пьяная свинья! — закричал гауптман. — На офицера кинулся! Увести мерзавца!

Последняя фраза относилась уже к подчиненным — схватив танкиста под руки, двое жандармов бесцеремонно потащили того к выходу.

Что касается его однополчан, они лишь глухо зароптали — спорить с фельдполицией открыто никто не решился… 

1 января 1945 года, г. Лиепая

Яковлев А.Н., агент Крот

— Не имел чести лично наблюдать ваши кульбиты, но швейцар наш в восторге, — иронично заметил Никитский, когда мы вышли из ресторана. — Между прочим, этот пройдоха успел поставить на вас десять марок!

— И что же?

— Выиграл пятьдесят!

Было около часа ночи. Старика наконец-то подменили, и я напросился к нему в гости. Мы шли уже знакомой мне дорогой, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух, и беседовали о каких-то пустяках. Никитский жаловался, что со всеми этими праздниками — сначала Рождеством (немцы и латыши отмечали его в декабре), потом Новым годом — приходилось дежурить в гардеробе больше обычного. «Все бы ничего, да ноги стали сильно уставать. Не мальчик уже…» — дважды повторил он на протяжении короткого пути до дома.

Вскоре мы сидели в его убогой комнатушке, где ничего не изменилось со времени моего прошлого визита. Даже на стол хозяин выставил миску все той же квашеной капусты да еще четвертушку серого хлеба.

— Вы уж не обессудьте: чем богаты, тем и рады, — произнес он словно в оправдание. — Питаюсь в основном на работе, при кухне. Этим и живу.

— Ничего, Валерий Николаевич! Что-нибудь придумаем — Новый год как-никак!

Я подошел к вешалке у двери и достал из карманов пальто пару банок консервов, которые захватил с собой с плавбазы. Бутылку местной водки я купил в ресторане — так что стол у нас намечался вполне приличный.

Пока я открывал консервы и резал хлеб, Никитский со сноровкой старого солдата настругал лучинки и растопил печку.

Когда мы сели и разлили по сто граммов, он на правах старшего по возрасту провозгласил:

— За Новый, 1945 год! — потом тише добавил: — За то, чтобы наступивший год стал годом окончания войны. За победу!

Когда выпили, я спросил:

— Маленькое уточнение: за чью победу?

Старик посмотрел мне прямо в глаза и твердо ответил:

— За победу России!