Чтение онлайн

Ведро на колесиках — одно из изобретений Калеба, которое он смастерил для хозяйки таверны, пожилой женщины. Больная спина больше не позволяет ей поднимать тяжелое ведро, а ей так хотелось продолжать заботиться о таверне, и колесики дали такую возможность.

В этом весь Калеб — всегда старается сделать жизнь людей лучше.

Когда он возвращается с пустым ведром, я быстро подхожу к нему и накрываю ведро рукой, собираясь призвать воду.

Калеб отталкивает мою руку.

— Нет, Сейдж, не здесь, — он начинает говорить тише. — Что, если кто-нибудь увидит?

Демонстративно осматриваю пустую таверну, затем наклоняюсь и с наигранно серьезным тоном произношу:

— Не думаю, что мыши кому-нибудь расскажут.

Как по команде, мимо пробегает мышь, ее маленькие коготки цокают по половицам. Она ныряет между двумя бочками, несомненно, возвращаясь в свой прогрызанный домик в стене.

Мы с Калебом уставились на то место, где скрылась мышь, и расхохоталась.

Остаюсь с Калебом до конца смены, помогая ему с уборкой, и хотя он благодарит меня, когда мы уходим домой, мои намерения не такие уж благородные. Всё дело в том, что наша хижина — последнее место, где сегодня стоит находиться хоть какому-нибудь живому существу, кроме Эзры, но она особый случай.

Утром, перед уходом, я заметила на столе банку с ферментированным кроличьим пометом, и стразу стало ясно — сегодня она готовит мазь для миссис Стоддард. Это особенное варево Эзры настолько отвратительное и оскорбительное для обоняния, что удивительно, почему лес вокруг не вырвался с корнями и не оставил хижину стоять в одиночестве. Конечно, Эзра открывает окно, чтобы проветрить, но всех окон Эденвейла не хватит, чтобы избавиться от этого запаха.

Как бедная миссис Стоддард каждую ночь наносит это на ноги — одним богам известно. И как её бедный муж остается рядом с ней…

Это настоящая любовь.

— Я бы остался ночевать в Меристоуне, если бы знал, что Эзра сегодня будет делать мазь для миссис Стоддард, — говорит Калеб вздыхая, пока мы идем домой по тропинке, усеянной ветками и опавшими листьями, хрустящими под ногами. Он снова вздыхает. — После прошлого раза мне потребовалась неделя, чтобы восстановить обоняние.

Мои глаза расширяются. О да, как я могу забыть прошлый раз? Смертельная партия.

— Тебя даже дома тогда не было! — шиплю я, чувствуя, как дух соперничества между братом и сестрой наступает мне на пятки в соревновании «Кому хуже».

— А моя кожа стала фиолетовой. Фиолетовой, Калеб!

Он закатывается от смеха.

— Ах да, точно! — он пытается вздохнуть между приступами смеха. — Торговцы от тебя шарахались, потому что думали, что у тебя фиолетовая лихорадка.

Его смех перерастает в истерику, он хватается за живот, как будто ему больно так сильно смеяться.

— Заткнись, гиена.

Он отвечает ухмылкой в стиле «разве можно меня винить» и берет себя в руки, вытирая слезы. Хотя время от времени накатывающие воспоминания пробивают его на смех.

Демонстративно закатываю глаза и быстро отворачиваюсь, скрывая улыбку.

— Помнишь, в детстве мы придумали тайный язык жестов, чтобы разговаривать, не привлекая внимания Эзры?

— Конечно, помню.

— А какой жест ты помнишь лучше всего?

— Как ни странно, этот.

Он поднимает руку и дважды стучит двумя пальцами по месту над сердцем. Так мы помирились после одной из наших детских ссор. Один стук — означает, что нам жаль, а второй — что мы любим друг друга больше всего на свете.

Не могу не улыбнуться.

— Мне тоже он запомнился лучше всех.

Весь оставшийся путь до хижины мы шутим, подкалывая друг друга, как и всегда. И хотя мы не связаны кровью, нам это никогда не мешало быть семьей.

Когда мы возвращаемся в нашу хижину, там пахнет… приятно — мятой и деревом. Камин не растоплен, а Эзры нет.

То, что она ушла, не сказав ни слова, не было чем-то необычным. На самом деле, она делает так довольно часто.

Меня вдруг накрывает воспоминание.

Полные тревоги глаза двенадцатилетнего ребенка смотрят в окно, стекло дрожит от страха под сильными порывами ветра. Метель бушует уже три дня, наметая горы пушистого белого снега — того самого, в котором можно играть часами, не замечая пронизывающего холода.

Прошел один месяц и пять дней с тех пор, как Эзра ушла, и мои надежды, подобно нашему запасу дров, тают на глазах.

— Не волнуйся. Она вернется, — убеждает меня Калеб, укладывая последние четыре полена в камин.

Слой углей, раскаленных докрасна, начинает их жадно пожирать. Несмотря на его убеждения, я вижу, как он смотрит на пустую полку для дров — на его лице читаются беспокойство и сомнения.

— А что, если на этот раз она не вернется? — спрашиваю я, и мое маленькое сердечко сжимается.

Калеб берет меня за руки, смотрит прямо в глаза и говорит:

— Она вернется. Она всегда возвращается домой.

Часть меня вздохнула с облегчением.

Он хмурится, поглаживая большим пальцем мои замерзшие руки.

— Давай, иди сюда. Согреешься.

Он подводит меня к камину. Киваю и сажусь, скрестив ноги. Калеб накидывает мне на плечи одеяло.

— Хорошо, ты следи за огнем, а я скоро вернусь, — говорит он, направляясь к двери и начиная одеваться.

Отворачиваюсь от огня и наблюдаю за ним.

— Ты не можешь выйти на улицу в такую бурю. Там ничего не видно.

Он отмахивается от меня рукой.

— Со мной всё будет в порядке.

Калеб сильно вытянулся за последнее время, и его большие руки не влезают в прошлогодние перчатки, как бы он ни старался их втиснуть. Поэтому он просто натягивает рукава пониже, закидывает топор на плечо и выходит за дверь, прямо в пасть метели.

Как только дверь закрывается, я бегу к своему посту наблюдения у окна и стараюсь разглядеть его, но порывы кружащегося, бушующего снега, словно поглотили его целиком. От моего прерывистого дыхания запотело стекло. Хватаю край длинного рукава своей рубашки, натягиваю его и тру запотевшее окно, отчаянно пытаясь найти его взглядом.