Между жизнью и смертью
Шрифт:
- Ты же казак!
- Был казак, да весь вышел! – отрезал Коршун.
– На нас воров мужики пашут, вроде вас.
На последних словах друга детства Михаил поднял на того светлые глаза.
- Скурвился ты Митяй совсем. – Сказал он.
– А впрочем, ты всегда таким был…
- А ты на меня не лайся, – огрызнулся Коршун.
– С тебя должок причитается за спаленный курень и деда.
- Я свои долги с лихвой отдал! Не ты мою мать зарубил?
- Отдал, да видать не все…
Коршун кивнул головой спокойно стоящим Мите и Калуге. Дебелые подручные вдруг резко схватили под руки опешившего Кошевого и бросили на распиливаемое бревно. Они крепко прижали его тело, и седая голова Михаила оказалась в десятке сантиметрах от вгрызающихся в древесину зубьев. Григорий крикнул и рванулся выручать свояка:
- Что вы творите?
- Уйди Гришка, – предостерёг его Коршунов и встал на пути.
– Не мешай… Хай Михаил расплатится за свои грехи!
- Не тебе судить его. – Зло сказал Григорий и, оттолкнув Дмитрия, шагнул к корчившемуся в тщетных попытках вырваться Михаилу.
- Как раз мне…
Коршун схватил торчащий в массивной колоде плотницкий топор, служивший для обрубания сучьев, и прицельно ударил обухом старого знакомого в спину. Григорий споткнулся, мешком упал сначала на колени, а потом на заплёванный пол. Налётчик ловко перепрыгнул через него и, оказавшись прямо перед распятым Михаилом, высоко поднял двумя руками острый топор.
- Сдохни предатель! – выкрикнул он и резко опустил его на шею Кошевого.
– Это тебе за всех убитых казаков.
Блеснувшее лезвие перерубило позвоночник Кошевого, и его голова беспомощно повисла на остатках целых жил, мускулов и вен. Затуманенные глаза Михаила от боли вылезли из глазниц и укоризненно уставились на убийцу. Тугая струя крови из разорванной яремной вены ударила в стоящего справа Калугу и тот брезгливо отступил. Выгнутое дугой тело Кошевого, в последнем смертном движении свалилось со скользкого бревна.
- Чего ты бросил его? – недовольно пробурчал Митя.
– Предупреждать надо!
- Да он дохлик, – поставил точный диагноз Калуга.
– Пошли к Акиму.
Не обращая внимания на всё ещё держащего перед собой окровавленный топор Коршуна, уркаганы двинулись к выходу.
- Что же ты натворил? – услышал Борис крик раздавшийся совсем рядом.
– Зачем у меня мокруху разводишь?
Застывший Рохлин удивлённо смотрел, как Мишаня Маленький побежал к мёртвому подчинённому. Он подскочил к Коршуну и, смотря ему прямо в глаза запальчиво выкрикнул:
- Ты нелюдь… – Мишаня от гнева сжал небольшие кулаки.
– Просто зверь, гад!
- И ты туда же! – выдохнул перекошенным ртом Коршун и наотмашь ударил обвинителя послушным топором, как будто рубил дрова.
– Получай!
Лезвие метко вошло между левой ключицей и шеей Мишани. Он вскрикнул, дёрнулся сухим туловищем. Этим движением зэк вырвал топорища из рук убийцы, затем сделал несколько шагов с торчащим топором и рухнул замертво. Ошалевший Коршун сплюнул на тело Кошевого и быстро вышел из столярки впереди удивлённых подручных Акима.
- Ничего себе разворот! – растерянно протянул Калуга.
– Мишаню то за что?
Ему никто не ответил. Григорий стонал, валяясь на полу. Двое испуганных работяг жались к стенам. Рохлин талантливо делал вид, что его вообще нет на свете.
- Вот попал, – хаотично думал он.
– Нужно выбираться. Пока начальство не прибыло. Загребут в карцер всех подряд!
Он благополучно выскользнул вслед за ушедшими урками. Разбирательства руководства лагеря были недолгими. Григорию повезло, и его не наказали, а даже сгоряча назначили начальником столярного цеха. Благодаря этому скоропалительному решению он, шутя, пережил суровую колымскую зиму. Коршуна через неделю нашли мёртвым, он не проснулся после долгой ночи. Ему кто-то во сне тихо, одним ударом, вогнал в ухо десятисантиметровый гвоздь. Мишаню в лагере любили и уважали…