Чтение онлайн

– Дуся другая, - нетерпеливо прервал его Амет.
– Черствая.

– Но ведь хотела, чтобы ты пришел? Ждала?

– Не понимаю! Как подменили...

– А договаривались?

– Не узнаю, другой человек. Совсем другой. Чересчур черствый. "Нет, нет, нет!" Я ее отпустил. "Иди!
– сказал я.
– Иди!"

– Такая здоровая деваха...

– Вот!
– с укором и радостью показал Амет рукой выше себя, ему, как всем коротышкам, в женщинах нравился рост.
– Знаешь, откуда? Ты ие поверить, - Амет медлил с признанием, желанным и трудным для его пылкого сердца.
– Из Ярославля, - сказал он, стыдясь за Дусю.

Из Ярославля, где нынче в мае он таранил немецкий бомбардировщик "Ю-88", за что и был удостоен звания почетного гражданина старинного русского города.

– Немца трухнула Евдокия, - сказал Баранов догадливо и горько, призывая тем самым по ней не сокрушаться.
– Боится, что немец сюда достанет, - развивал он свою догадку. Возникновение "мессера" в ясном небе над Конной, исход быстротекущей схватки, вообще тайны боя в отличие от дел житейских не поддавались таким быстрым, уверенным о них суждениям.

– Вынесла мне на прощание арбуз, - говорил Амет расстроенно.
– "Угощайся, свеженький, на день рождения привезли, только что с бахчи..."

– Боится, что немец сюда достанет, - развивал свою догадку Михаил.
– До левого берега, до Верхне-Погромного...

Лицо Амета помрачнело, в нем снова выступила замкнутость.

– Новенькую видел?
– спросил Амет.

– Бахареву?

Михаил встретил новенькую, живя госпиталем, последним госпитальным утром, поцелуем с Ксаной и разлукой, его оглушившей, и к Елене, к ее мальчишеской фигурке, терявшейся в толпе летчиков и все-таки заметной, не приглядывался.

– Бахареву - слышал, - уклонился он от ответа.
– "Ишачок", "ишачок", верещит над целью, - прикрой хвостик!.."

Амет не улыбнулся.

– Боязно, Миша, - проговорил он тихо. Баранов слушал, глядя в планшет.

– Брать новенькую с собой на задание боязно, - повторил Амет.

...Баранова отозвали обратно в полк с еще большей спешностью, чем она была проявлена при создании засады.

Амет-хан остался дежурить один.

Почта, отыскавшая полк на левом берегу Волги, принесла Егошину два письмеца из дома и тугой пакет, отправитель которого обратного адреса не указал. Быстро пробежав обе весточки от Клавы в сунув их в планшет, чтобы потом перечитать еще раз, Егошин разорвал увесистый пакет. "Уважаемых товарищ майор, любезный Михаил Николаевич!" - прочел он, но тут раздался звонок комдива. Потом его затребовал "Ротор", штаб армии, потом на час была сдвинута, сокращена готовность, вновь к чтению писем Михаил Николаевич приступил не скоро; по горло занятый, он нет-нет да и вспоминал о пришедшей почте и предвкушал удовольствие, которое получит, перечитывая письма...

Только один человек мог обратиться к нему так старомодно: "любезный" летчик Алексей Горов, сослуживец по Дальнему Востоку. Сразу после 22 июня Егошин перебросил звено Горова вплотную к границе. "Смотреть в оба! напутствовал он старшего лейтенанта.
– Смотреть в оба и - стоять, Горов. как подобает бойцу передового заслона!" В лице и в голосе Егошина, когда он это говорил, была растроганность. Любимчиков он не имел, но многие считали, что Горов - слабость Егошина, хотя Михаил Николаевич ни в чем ему не потакал, протекций не оказывал... Вообще он больше удивлялся Горову, а то и просто перед ним терялся. Становился в тупик. Выиграв спор за портсигар, заслужив своими посадками похвалу Хрюкина, Горов, когда инспекция отбыла, принес Егошину извинения. Слов, какие он говорил, Михаил Николаевич не помнил, но выражение лица и глаз летчика его поразило: Горов мучился, страдал оттого, что своим умением потеснил Егошина. "Перестаньте, Горов, - выговорил ему Михаил Николаевич.
– Вас отметил инспектор, это в жизни военного - событие, которым нужно гордиться".
– "Инспектор в Москве, а вы - здесь... Нехорошо..."

Однажды Клава, жена Егошииа, силком затащила Горова к ним в дом, на обед... Аппетитом Горов отличался волчьим, но, как говорится, не в коня корм. Метаморфоза, претерпеваемая обычно деревенскими парнями, когда они после существования впроголодь переходят на казенный армейский кошт, Горова не коснулась: питаясь по знаменитой пятой норме, он неизменно оставался худ и жилист. С пищей же Алексей расправлялся на особый манер, как бы вступая с ней в быстрые истребительные поединки. Отправив кусок мяса по назначению и плотно сомкнув твердый рот, он несколько секунд медлил, к чему-то прислушиваясь (может быть, это был акт смакования), лицо Горова сохраняло непроницаемое выражение; потом начинал работу его развитый жевательный аппарат, он беззвучно раздавливал, расплющивал, растирал мясо до составных волокон - только желваки вздувались, - а жесткий взгляд летчика был уже нацелен на очередную порцию... За домашним столом, в ароматах Клавиной кухни Горов разомлел, вспомнил свое детство в Поволжье, голод двадцать первого года. Рассказывал не торопясь, зримо - из расположенности к хозяевам. Как ели березовые сережки, кору деревьев. Лебеда, кончавшаяся с первыми морозами, была нарасхват. Мужики бросали дома, детей, бежали куда глаза глядят, мать Горова, умирая, хихикала сошла от голода с ума... Немногих ребятишек из деревни спас продуктовый эшелон, отправленный в Самарскую губернию рабочими Болгарии. Эшелон прибыл, а вывезти хлеб из волостного центра было нечем, ни одной лошаденки не осталось, голодные бабы сами впрягались в салазки, ползли по снегу, едва дотянули. "Братушки помогли, - повторял Алексей слова, слышанные в детстве.
– Спасибо братушкам..."

Страх голода, однажды пережитого, был в Горове неистребим, но то, чего Алексей лично не испытал или не знал, не видел и что тем более являлось достоянием других, привлекало, жадно его интересовало, становилось подчас предметом неподдельного, хотя и скрытого восхищения. Вырастая без матери, вне родительских забот, не зная дружбы сверстников, он с ранних лет привык полагаться во всем на себя, на собственные силы. Сам решал, как ему поступить, в одиночку оплакивал свои поражения, не находил, с кем поделиться радостью. И так же рано испытал Алексей потребность в ком-то, кому можно в мыслях изливать свои горести и беды, на кого можно переложить ношу ответственности, бремя решений. Избранником подростка становился то литературный герой, то реальный, то совершенно чужой, далекий человек. С годами эта потребность в Горове углубилась, сделавшись еще более скрытной. Сейчас кумиром Алексея был командир полка. В знак полной к нему расположенности он рассказал Егошину о письме младшего братишки, которому посчастливилось недавно повидать Москву. "Что меня поразило в столице, - процитировал Горов присланный ему отчет, - это белые волосы, короткие юбки и высокие каблуки... Прямо психоз!" Горов-старший, с детства мечтавший о Москве, воспроизводил текст увлеченно, как стихи. Наблюдательность братишки, живость и меткость его характеристик были выше всяких похвал. "Номер в гостинице дали с умывальником, - продолжал он.
– Здесь же встретил живого писателя Мих. Зощенко, он остановился на нашем этаже. Объездил все станции метро. Некоторые из них зарисовал ("Пл. рев.", "Красные ворота", "Динамо")...

Из гостиницы смотрел парад физкультурников - от начала и до конца... Видел правительство", - с почтением и завистью воспроизвел Горов самое удивительное для него место и тихо закончил: "Но все-таки очень далеко. Они почти все были в белом..."

Дата: 22 мая 1941 г.

Клава, тоже детдомовка, тоже в Москве не бывавшая, шумно вздыхала, слушая Алексея, и все подкладывала ему да подкладывала...

Звено Горова, переброшенное по тревоге на полевую площадку близ границы, чтобы встретить и отразить возможную агрессию Японии, боевого союзника Гитлера, Его-шин навещал несколько раз. Высадили их там десантом, с гончаркой, двумя примусами, запасом продуктов. Все хозяйственные работы, от рытья сортирных ям до складских навесов, выполнены летчиками. "Где наша не пропадала!
– говорил сержант Житников, новичок, летом прибывший из училища. Старшина звонит: "Пришлите лошадь дрова возить!" - "Нет лошади!" - "Тогда двух курсантов!.." В нем была свежа курсантская готовность на любую работенку, он выступал там заводилой во всем. "Слегу круче, круче заводите, товарищ старший лейтенант, и - бросили! Тут она, наша, никуда не денется!" - "Эй, скажи-ка, дядя Влас, - весело командовал Житников, когда брали с земли какой-то груз артелью, - ты за нас иль мы за вас?.."

Всем подчиненным, осаждавшим командира рапортами об отправке на фронт, Егошин отвечал: "Я тоже ни в чем не провинился..." - но, перед тем как самому отбыть в действующую армию, навестил дежурное звено еще раз. "Надо, надо попрощаться, - говорила Клава.
– Горов молится на тебя..." Под конец рабочего дня, напарившись в кабинах, гуртом отправились на озеро - обмыть грешные тела, отвести душу, разрядиться.

Первым ворвался на поросший высокой травой берег тот же Егор Житников. Быстро сбросил с себя одежду, взобрался на корягу, нависавшую над водой, сделал, ни на кого не глядя, разминку, начал прыжки. Прыжок - и, отряхиваясь, как собака, на корягу, прыжок - и на корягу. Каждый нырок исполнял по-новому; то спинкой, то ласточкой, то переломившись. Набор номеров имел богатый, какая-то ненасытность толкала сержанта. Когда же восемь добрых молодцев затеяли на плаву сражение, имитацию воздушного

боя - с выполнением перестроений, нырков, внезапных атак. Житников был вездесущ и неуловим. Набрав полные легкие воздуха и раздув щеки, он уходил под воду, выныривал дельфином за спиной "противника", обрушивал на него Ниагару, вопил: "Я по-самурайски, тихой сапой!.." Они старались перед Егошиным, отбывавшим на фронт, одной ногой стоявшим уже там, на заветной черте, куда обращены все их помыслы, - Михаил Николаевич понимал молодых летчиков, их желание предугадать себя в бою. "С такой энергией и бесшабашностью они пока что больше готовы для драчки на кулачках, для рукопашной", - думал он.

Горов плавать не умел.

В воду он сходил осторожно, по-бабьи охая, его худоба бросалась в глаза. Замочив пуп, стал бочком, стыдливо прикрываясь от брызг ладошкой и глядя на верховода Житникова с покорностью, детской доверчивостью, больше всего страдая от того жалкого впечатления, которое он, не умеющий плавать, производит на майора Егошина...

"Кого он сейчас боготворит?" - думал Егошин, приступая наконец к письму, вспоминая тепло, сердечную расположенность, которые он испытывал к Алексею Горову, когда в иерархии ценностей летчика первое место отводилось ему, Егошину...