Чтение онлайн

Приспущенный, упрямый, беззащитный нос "кукурузника", пересекавшего бахчу, выражал надежду летчика пройти, несмотря на высокое солнце, рискованный маршрут. "Давай, милый, давай, - приговаривал Павел с арбузным ломтем в руках, не зная, Фолимон ли это.
– Давай!" - вздохнул он глубоко, с хрипом, сдерживая подступившую к сердцу боль - сдают нервишки, - сострадая летчику, который, крадучись, дерзает засветло выполнить приказ, всем друзьям-истребителям, разбросанным войной, неукротимым, как сиплый, с пригнутой головой Фолимон... Он приналег на ломоть, сглатывая сочную сладость вместе с солоноватой горечью, спускавшейся по горлу... Хвостовой костыль "кукурузника" чертил землю, как зуб бороны, винт, замедляя обороты, делался зримым... самолет сел! "Сдурел парень, - подумал Павел.
– Жить надоело..." Вместо того чтобы уматывать отсюда, пока цел, летчик, прогромыхивая крыльями, катил к арбузным грядкам.

Стражник, всполошившись, кинулся к нему, Гранищев, на ходу утираясь, направился следом.

– Летчикам гостинец, летчикам!
– торопливо объяснил деду пассажир-лейтенант, открывая под арбузы пристежную крышку грузового гаргрота.

– Ты что?!
– кричал Павел, узнавая шедшего ему навстречу Фолимона, как кричал на него однажды в стартовом наряде, когда курсант Фолин снес при рулежке ограничительный флажок; вдруг нашедшее воспоминание курсантских дней почему-то показалось Павлу веселым.

– Здравствуй, Солдат, - говорил Фолимон.
– Разукрасили? Помяли?
– У него был тон человека, которому дано судить несчастья других, что он и делал, поглядывая одновременно за своим пассажиром-лейтенантом, не терявшим на делянке времени даром.

– Зачем сел, балда?
– скорее задорно, чем с укором отозвался Павел на выходку товарища.

– У него спроси (пассажир-лейтенант на полусогнутых сновал между бахчой и самолетом). Говорит: у бабы день рождения, женщине нужен подарок.

– Послал бы ты его вместе с подарком.

– Баба симпатичная...

– А "мессер" прищучит?

– С арбузами, без арбузов, какая разница.
– Юрка незнакомо улыбнулся, засипел, должно быть, засмеялся. "В одну воронку снаряд два раза не попадает", - было в его

словах.

– Юра, я не спросил, тебя "мессер" снял? Или зенитка?

– Два "мессера". От одного ушел, другому подставился. Глупо подставился... Тебя?

– "Мессер"... Пес-рыцарь.

– Все они из псов...

– Наших кого-нибудь встретил?

– В Актюбинске, в госпитале... Меня из-под Москвы санпоездом аж в Актюбинск укатили... Кончай!
– крикнул он лейтенанту.: - Перегрузишь, центровка нарушится!..

Лейтенант, стоя под моторной струёй, надувавшей его гимнастерку, как наволочку на воде, кивнул с готовностью, кинулся к грядке, взял в руки по арбузу, третий локтем закатил на подол гимнастерки, прихватил край гимнастерки зубами, понес...

– Три хороша зараз, - уважительно сказал Юрка.
– Баба у него славная... О женщинах он говорил тем же тоном человека, всему знающего цену.
– Честная баба.

Щелкнув замками гаргрота, лейтенант проворно полез в кабину. Волосы на его нестриженом затылке топорщились вверх.

И снова Павел строил цепочку, доискиваясь первопричин, мысли его от ЗАПа перебрасывались в летное училище, в десятилетку... Выпускной вечер, как он знал теперь из письма, справляли в субботу, 21 июня, полеты в тот день были во вторую смену, он пилотировал в "зоне", когда в актовом зале выпускники, вставши кругом, положив друг другу руки на плечи, отплясывали "молдаванеску", в уральской школе любили "молдаванеску"... Десятилетка, мечта матери, не сбылась, летное училище пройдено галопом... но десятый класс - пусть без аттестата, без выпускного бала - был, а только он, десятый класс, - не восьмой, не девятый - дает доподлинное ощущение школьной жизни. Без десятого класса и школа не школа. Это - лучшее, что он получил, что у него есть.

Если он еще на ногах, улыбается, глядя вслед бесшабашному Фолимону, то благодаря ей, школе...

В полку его первым встретил приземистый механик-тяжеловес с баллоном, лежавшим на широком плече.

Сбросив увесистый баллон на землю и несколько выпятив тощий живот, он на штатский манер раскинул руки:

– Товарищ сержант!

– Здравия желаю, - не узнал Павел однополчанина.

– Сержант Гранищев!
– громче прежнего восклицал тяжеловес, стискивая его руку своими задубевшими клешнями.
– Сержант Гранищев, - повторял он на разные лады, рдея, как человек, не обманувшийся в своих ожиданиях.
– Жив, Солдат!

Он и прозвище его знал...

– Кто еще пришел?
– спрашивал летчик деловито, со сдержанностью, большей, чем была необходима, а про себя думал: "Память отшибло, что ли?" Сердечность механика его тронула.

– Все стоянки наши, - невпопад отвечал тяжеловес.
– Истребителей не осталось, перебросили в колхоз Кирова... "Лимузин" один вкалывает, я на нем как раз, на "Лимузине", - "Лимузин" был такой же, как и "Черт полосатый", изношенной и живучей машиной.

– Никто не пришел?
– повторил вопрос Гранищев.

– Я в лицо не всех знаю... Я в полк прибыл, когда вы улетели...

– Откуда же меня знаешь?

– Наслышан, - улыбнулся механик.
– Рассказывали и описывали... Как вас увидел, сразу понял: сержант Гранищев!

К поселку МТФ Павел подходил затемно; плохо видя, он все узнавал и угадывал. Разрыхленная земля под ногами напоминала, как они здесь авралили, сжигая и зарывая в землю отравленные диверсантами продукты; обломок фанерного "зонта", "гриба", говорил об усилиях, предпринимавшихся, чтобы уберечь дежурных летчиков от солнцепека. "Загон", где в день прибытия на МТФ красовались пригнанные отовсюду "Р-зеты", "Р-5", "Чайки", пустовал: ни одного экземпляра допотопной техники не уцелело, все поглотила битва.

Высматривая окопчик, вытягивая в том направлении шею, Павел проходил мимо него, не останавливаясь, не сворачивая, торопливо пронося тайну, которую никто не знает, и горечь, в которой трудно было признаться даже себе... "Как он меня перед нею выставил!" - вдруг подумал он о Егошине, вспомнив свои ужасные посадки на глазах у Лены. И остановился. Не захотел идти дальше, встречаться с майором, давать ему объяснения... В отношениях Лены к нему, понял Павел, тоже присутствует Егошин. Сам о том не ведая, присутствует...

Расторопный лейтенант, адъютант эскадрильи, служивший летчикам-сержантом и за дядьку и за няньку, облобызал Павла, как родного, снял с себя двухлитровый немецкий термос (с водой по-прежнему было скверно): "Пей и мойся!" - "Я арбуза наелся..." - "Мойся!" Сам сливал ему из колпачка, выспрашивая подробности Обливской ("Ты первый пришел, данных в полку никаких... Будь другая цель, дивизия бы так, конечно, не трясла, а тут аэродром, сам понимаешь, каждая подробность на учете..."), перебивал себя новостями. Павел коротко рассказал о вылете, о бое с "мессером".